Все знают, что нет ничего хуже, чем попасть к психологу.

Аля иногда задумывалась, каким это надо быть человеком, чтобы пойти на такую работу. Не самым хорошим, вот что. Это же придется выцеплять из людей разное, что они не хотят рассказывать, грызть их, щупать… А потом раскладывать это всё, причмокивая, и нести начальству – на́, полюбуйтесь, кто тут у вас прибился: вот такое они любят, такое смотрят, а еще гляньте, что думают.

В департаменте своего – слово-то какое, «своего»! – психолога побаивались. Старались лишний раз не пересекаться. А когда кого-нибудь засылали на проверку – потом отпаивали, успокаивали. Потому что с каждым ведь может случиться.

И уж конечно, никому бы не пришло в голову отправиться к психологу по собственной воле. А говорят, такое у других бывает. Совсем ку-ку.

Аля не просто боялась; на подходе к грязно-оранжевой двери с издевательски-мирной табличкой у нее – как когда-то давно, лет в 15, может, – начали подрагивать пальцы на руках. Это так страшно, что лучше спрятать их в карманы и не смотреть. А лучше – когда будет такая возможность – сесть на ладони: вдруг дрожь как-нибудь уляжется сама собой?

Психолог – аккуратная сухонькая тетенька лет пятидесяти в огромных толстых очках – подалась навстречу Але, и даже пожала ей руку, когда жертва замешкалась на пороге.

– Проходите и садитесь, – улыбнулась она, демонстрируя вставные китайские зубы. – Алина Ильдаровна, я ничего не путаю?

– Да, – кивнула Аля, – всё правильно.

Она двинулась к креслу под стойкой с цветочными горшками, из которых свешивались мясистые лианы.

– Меня зовут Марианна Андреевна, – представилась тетенька, усаживаясь в другое кресло.

Она перелистнула страницу блокнота – и сразу что-то пометила.

– У вас это татарские имя и отчество?

– А сейчас же не принято… ну, мама говорила, что да, папа был татарин, и…

– Алина, давайте будем отвечать коротко и по существу, хорошо? – сверкнула мгновенной улыбкой психологиня. – Сёстры-братья есть?

– Сестра и брат. Младшая и старший.

– У вас в детстве не возникало желания причинить вред сестре или родителям?

Аля удивленно посмотрела на Марианну Андреевну:

– Какой вред?

– Ну, выколоть глаз или, например, отрезать палец.

Алю передернуло. Видение отрезанных пальцев, брызжущих кровью, моментально вызвало у нее тошноту.

– Что вы говорите, – забормотала она, поморщившись. – Что, правда, тест такой?

– Угу, – покивала своим мыслям Марианна Андреевна, – отрицаете. Это вполне нормально.

– Подождите, – пробормотала Аля, – я не понимаю…

– Так, – перебила ее хозяйка кабинета, – а в школьном возрасте вы не пытались проводить запрещенные химические опыты? Может быть, у вас было желание плеснуть кислотой в кого-то из учителей?

– Не было никаких запрещенных опытов!

– Отрицает, – снова покивала психолог. – Стыдились ли вы в подростковом возрасте своего пола? Хотелось ли вам избавиться от своих половых органов и пришить мужские?

– Что за бред… – уже ничего не понимая, про шептала Аля.

– Отрицает, – с улыбкой, в очередной раз повторила Марина Андреевна.

Але вдруг показалось, что в постоянной улыбке психолога, ее регулярных кивках болванчика и вообще в манере держаться есть нечто шутовское. Какой-то балаган, подумала она. Просто какой-то тошнотворный балаган.

– Испытываете ли вы навязчивое желание прикасаться к животным, ласкать их? Предпочитаете ли их людям?

– Да перестаньте уже! – выкрикнула Аля и вскочила со стула. – Кто вам разрешил издеваться?! Почему вы… – она задохнулась слезами.

– Что такое ЕИН 028504 ПИСКЛИВОСТЬ 2011 АХТУБА?

– Пискливость? – потрясенно переспросила Аля.

– Пискливость. И Ахтуба.

Это были какие-то заклинания. Аля почувствовала, что злые чары гадкого кабинета полностью захватывают ее. Что она не способна двинуть ни рукой, ни ногой.

Пискливость. Пискливость.

Марианна Андреевна – или та тварь, что сидела под ее кожей, – продолжала что-то помечать.

– Когда у вас возник преступный замысел на компрометацию сотрудников Старостата? Советую признаться, милочка.

Странно, но именно вот эта «милочка» – совершенно дикое, магазинное слово, – позволило Але выйти из ступора. Тело собрало себя в кучку и бросило к выходу.

Психологиня что-то крикнула вслед, но Аля не сложила это в человеческое. Она вылетела из кабинета – и едва не врезалась в Виолетку.

– Ты чего с ума сходишь! – зашипела та, но Аля схватила ее за руку и с силой потащила по коридору.

Слёзы текли по щекам, но она даже не думала их утирать. Ей казалось, что главное – убежать подальше от всей этой «пискливости».

Под вечер Марта собрала сектор, закрыла входные двери и потребовала отключить рабочие телефоны. Девчонки поначалу расселись по своим местам, но Марта сказала, что надо бы в какое-то подобие полукруга. Долго переставляли стулья.

– Придется пояснить, – начала Марта, когда сектор всё же расселся. – У нас возникло ЧП, вы уже в курсе. Есть правила – и есть их нарушение. Есть человек – и есть подразделение, на которое тоже ложится ответственность.

– А при чем тут подразделение? – спросила Наташка. – Что за дикость?

Марта покачала головой.

– Не дикость, а дисциплина. Поскольку мы, – она спародировала тон Варвары, – помогли сформировать «вызовы корпоративной культуре», то должны тоже пострадать.

– Нам теперь что, придется пройти через психотест? – услышала Аля голос Любки Баранович.

– Да, – признала Марта, – и премию высчитают. Варвара уже служебку наверх написала.

Тут поднялся гвалт. Кричали, требовали составить коллективное письмо и сходить поговорить с Самербековым. Кто-то предлагал выступить от имени сектора с осуждением истории с медведями. Любка уверяла, что следует наказать только виноватых. Ее поддержали и другие. Они даже в какой-то момент стали выступать по очереди.

– Аля, ты, конечно, извини, – говорила Дарьяна, – но притаскивать эти вещи сюда… Я не знаю, кем это надо быть.

– Вот-вот, – Сашка Васильева вещала, нарочно смотря в сторону, – и себя подставила, и весь сектор теперь будут гнобить. Ты о чем думала, манька?

Але хотелось куда-нибудь заползти и сдохнуть. А девчонки всё продолжали и продолжали.

Сволочь Светка вообще принялась вспоминать какие-то опоздания, «неумение общаться с коллегами», стала говорить, что, уходя, Аля никогда не выключает офисную технику – не исключено, что специально…

Светку никто и не думал одергивать.

А промолчала – только Марта. Не меняя позы и сосредоточенного выражения лица, она выслушала всё, что несли вчерашние, да даже еще сегодняшние Алины подружайки. Иногда принималась оглаживать блузу, хотя никакой нужды в этом не было, пару раз начинала массировать двумя пальцами висок. Но сама не сказала ни слова. В конце «товарищеского суда» она ушла за свою шторку, а вернулась – уже с отпечатанным бланком заявления.

Але оставалось только поставить подпись.

– Как ты? – спросила Ирка с порога, еще даже не поставив на пол цветастый пакет.

Она пристально разглядывала бледную Алю, укутанную в халат, и осталась не очень довольна увиденным.

– Нормально, – махнула рукой Аля и ушла в комнату.

Она легла на диван, чуть поправив подушку. Слышала, как подруга шумно снимает сапоги, ругаясь на заедавшую молнию. Как уходит на кухню – наверное, мыть что-то из принесенных гостинцев. Как хлопает там дверцей морозилки и шкафчиками над плитой – проверяет запасы съестного.

Наконец, Ирка появилась в комнате с тарелкой, на которой лежали маленькие зеленые яблоки и зазубренный ножик.

– Тебе почистить – или с кожурой будешь? – спросила она, снова внимательно разглядывая Алю.

– Да я не хочу. Нужно будет, сама почищу.

Ирка сходила на кухню за табуреткой, поставила ее у дивана, сверху шлепнула тарелку. Сама устроилась на ковре, поджав ноги.

– Ну ты даешь, – сказала она, вздыхая, – зачем в обмороки-то падаешь? – Ирка помотала головой и выдавила из себя улыбку. – Придумаешь тоже.

Аля хмыкнула.

– Так получилось, Ириш.

– А врач был?

– Мама была. Померила давление, глаза посмотрела, и сказала – ерунда. Просто стресс.

На самом деле мама, работавшая в Третьей городской педиатром, тиранила дочь полтора часа. Сначала вручила двухлитровую банку с облепиховым морсом, в бутылке с водой развела какой-то «коралловый» кальций и наказала пить через каждые тридцать минут. На ноги положила теплое зимнее одеяло, прочитала длинную лекцию о вреде волнений – и только после этого сама чуть успокоилась.

– Произвол! – выразила она свое отношение к событиям в департаменте, и пообещала так этого не оставить.

Мама не задала ни одного вопроса, но оказалась уже в курсе всего – очевидно, с ней связался кто-то из девчонок.

– Успокойся, твое увольнение мы оспорим, я говорила со Славой, – сообщила она, похлопывая Алю по руке. – Они пожалеют, что травят людей психологом!

Мать то успокаивала Алю, параллельно вспоминая забавные истории из своей практики, то вдруг начинала мягко ее стыдить за слишком эмоциональную реакцию на «разных подонков».

После мамы забегал брат Димка. Пробовал жарить картошку и яичницу. Результаты этих кулинарных опытов выложил на красивую тарелку, гордо принес Але и настаивал, чтобы та съела хотя бы половину. Уверял, чтобы Аля не загонялась: все завтра же забудут. Вот, например, сегодня очередной диктор выпилился – прямо в эфире. Работяги на Димкином заводе ставят уже трехдневный паек – кто следующий.

В общем, все взяли Алю под опеку.

– А я же у тебя в этой квартире в первый раз, – спохватилась Ирка, поднявшись и подойдя к серванту, где за стеклом стояли фотографии. – Похожу тут, попялюсь немножко?

Смотреть, правда, было особо не на что: комната, совмещенный санузел и крохотная кухня – маленькая кособокая квартирка. Если в ней когда-то и делали ремонт, то, по всей видимости, тайно, поскольку никаких свидетельств тому не сохранилось. Оконные рамы рассохлись, между ними и подоконниками появились щели, которым оставался всего один шаг до амбразур. Потолочная штукатурка местами осыпалась, а возле люстры вздулась пузырями. На перекошенном карнизе висела выцветшая занавеска; из мебели – старый, но пока еще прочный диван, сервант на гнутых ножках с двумя мутными стеклянными дверками и журнальный столик с парой табуреток. В дальнем углу пылилась покрашенная серебрянкой гиря, на стене висели старые часы с неисправной кукушкой.

За аренду всего этого Аля ежемесячно отдавала почти половину пайка.

– Слушай, – сказала Ирка, вытащив из серванта фигурку серого Муми-тролля и гладя ее пальцем по пластмассовой голове, – тебе ведь сейчас нужно будет какое-то время просто перекантоваться, пока нормальную работу не найдешь?

Аля кивнула.

– Так я подумала: давай Семену Сергеевичу – маминому мужу – про тебя скажу? Он что-то такое тёр, будто на телеке персонал требуется – там разбежались после того, как этот… ну, новостной ведущий… отбросил коньки, – Ирка прижала Муми-тролля к щеке. – Работа у них вроде не очень скучная, но и не очень сложная. Эфиры там готовить, гостей обзванивать, опросы составлять, следить, как голосуют. Сможешь, поди, и работать, и учиться на своем гуманитарном. Как там, кстати, у тебя дела?

– Так себе, – скривилась Аля, – досоюзную фонетику надо пересдавать. И по теории и методике этот придурок Артур мне тройку впаял.

– Которого мы с малолеткой у «Кванта» видели?

– Ага. Таскает ее везде с собой. Не знаю, ей шестнадцать-то есть или нет…

Помолчали.

– Так я скажу Семену Сергеевичу? – тихо-тихо, будто боясь разбудить спящего ребенка, спросила Ирка.

Аля взяла с тарелки маленькое оранжерейное яблоко и откусила половину. Яблоко оказалось словно бы ватным: безвкусным и мягким.

– Поговори, – кивнула она Ирке, – хуже не будет.

– Отличненько, вечером тогда забегу – скажу. Может, он тебя уже запишет.

– Давай.

– С работы навещать не приходили?

– Не-а, – сказала Аля, и почувствовала, что сейчас заревет. – Я им и так жизнь испортила…

Когда Ирка собралась уходить, Аля вышла ее провожать. Она оперлась на косяк комнатной двери и смотрела, как подруга бьется с молнией на сапоге, возится с беретом, силясь убрать под него волосы с висков. Наконец, Ирка бережно обхватила Алю за плечи, чмокнула в лоб, а уже из дверей помахала рукой. Аля хотела помахать в ответ, но подруга уже исчезла.

Голова всё еще кружилась, хоть и заметно слабее. Аля вернулась в комнату, достала с полки «Скандинавские мифы и легенды» и, открыв их наугад, прочитала несколько строк. Самочувствие при этом осталось сносным: немного затошнило, но терпеть было можно. Тогда Аля вытащила с нижней сервантной полки лист бумаги, прилегла на диван и принялась писать полулежа, подложив под письмо книжку.

Уважаемый товарищ Народный Помощник Старосты! – вывела Аля. – Меня зовут Алина Галеева, я работаю… – тут она запнулась, но, подумав, оставила именно так: – в департаменте Вовлеченности Старостата. Я всегда уважала Команду Старосты и те Дела, которыми она занимается. Поэтому уверяю Вас, товарищ Помощник, что мне вовсе не хотелось бросить на нее тень или как-то иначе помешать ее работе. Мне бы такое и в голову не пришло!

Меня хотят уволить за то, что в подарок для Пароходства и в некоторые другие тоже я положила игрушечных медведей с носом-заплаткой. Этого бы не произошло, если бы их не собрались уничтожить… – Аля немного подумала, и выбрала слово, которое последнее время часто приходилось слышать, – бесхозяйственно.

Товарищ Помощник, на протяжении всей нашей истории медведь был символом смелости и благородства. Поэтому я считаю, что отдел Презента поступает негосударственно, и медведей истреблять – нельзя.

Товарищ Помощник, я прошу Вас повлиять на руководство Департамента, с тем чтобы сотрудникам Общего сектора и других подразделений не выносились наказания из-за этого случая.

Извините за беспокойство, и успеха Вам во всех делах!

С уважением,

Теперь оставалось только бросить письмо в ящик обращений к Старостату.

Аля подошла к окну и отдернула занавеску. Стал виден двор, посреди которого дети копошились в мокрых руинах песочницы. Две скамейки, лишившиеся большей части ребер, сиротливо жались к земле. Из-за гаража выглядывала кошка.

Ящик висел на заборе бывшего детсада – аккуратный и абсолютно целый. До него от подъезда – всего шагов шестьдесят.

Накинув куртку, Аля направилась к двери: нужно побыстрее добыть у соседей конверт и прямо сейчас, несмотря на туман в голове, пойти и опустить письмо. Тогда его заберут уже вечером.