Ничто на этом свете не было слаще и желаннее вкуса крови. Погруженный в глубокий сон, он мечтал о ней, пока неторопливо протекали годы и десятилетия. Но он был совсем слаб и не мог выбраться из своей темницы, скованный проклятыми предателями. Все это бесконечно долгое время он слышал, что происходит рядом, но не мог ничего поделать, чтобы прервать свой мрачный сон.

Порой в нем пробуждалась неистовая ярость. Та самая, которая помогала ему когда-то безжалостно крушить своих врагов. Но, подобно внезапной буре, она так же и утихала. Единственным спасением, тем, что могло бы напитать его застывшее, иссохшее тело, была живая кровь! Он думал, что хватило бы и капли, чтобы пробудиться и восстать. Но откуда крови было взяться здесь, во тьме заточения?

За эти нескончаемые годы он ощутил то, чего не познать обычным людям. Его бессмертное сознание продолжало жить, в то время как тело подверглось беспощадному гниению. Он наблюдал как бы со стороны, как разлагался его труп, как черви медленно копошились в прежде крепком и сильном теле, не оставив ни одного сухожилия, ни единой мышцы на костях. Он ужасно страдал, вынужденный созерцать неотвратимую гибель собственной плоти. Что за мука точила его сознание – не хуже могильного червя! Кости понемногу превращались в труху, в ничто, в пыль. И это тоже было его наказанием.

Хоть бы каплю крови…

О, как же он грезил о ней… Как мечтал…

На холме часто было так неспокойно. Там, где-то высоко, кипела жизнь, прекрасная, удивительная и настоящая. Там ходили люди, которые ничего о нем не знали. Они были слабее его в тысячу раз, но жили и имели возможность любоваться красотой окружающего мира, когда как его уделом были тлен и забвение.

Иногда его злость становилась столь беспредельной, что бессмертное сознание заставляло подрагивать его темницу, а в окрестностях пробуждался стригой[11] или вырколак[12], выбираясь из-под земли. Обычно оживали какие-нибудь колдуны или ведьмы, отвергнутые Богом. Но это были полулюди-полузвери, потерявшие человеческий облик. О да, их тоже манила свежая и сладкая кровь, но все, что они могли, – это прятаться от солнца, пережидая день, чтобы потом выбираться из укрытий и охотиться на живых. Они теряли все воспоминания о своих привязанностях. Их изувеченные души корчились в аду, пока тела разгуливали по земле, исторгнутые ею по воле властелина преисподней.

Когда-то и он пошел на страшную сделку, но, даже продав душу, сумел потребовать особые условия. Да пропади она пропадом эта душа – найти бы силы снова восстать! Он ждал этого мига, потому что ему было дано обещание.

Но сколько же можно томиться в этой тьме, испытывая страшную жажду, нестерпимый голод, не в состоянии утолить их, страдать и влачить свое странное существование? Сколько еще веков он пробудет здесь? Или, быть может, о нем вспомнят? Ведь ему было обещано: когда время придет, он получит знак.

Время шло, растянувшись в вечность, и страшный голод терзал его, как и безмерное одиночество, а он даже не мог закричать, потому что у него не было рта. Зато пробужденные им стригои вдоволь насыщались, пока он снова не впадал в забытье, уносясь в далекие воспоминания. Там ему было невыразимо хорошо – и так же отчаянно плохо. Там он вновь и вновь переживал муки ада, потерь, несчастий и разбитого сердца. Но там же вспоминал о верности и желании любить. Любить так, как никто и никогда бы не сумел.

О, если бы вновь обрести тело… Сильные руки, губы, жаждущие поцелуев – страстных, крепких, жадных. До исступления, до крови…

Кровь… Кажется, он вновь и вновь сходил с ума, думая об этом.

Местные крестьяне, конечно, знали, как бороться со стригоями. Впрочем, ему было все равно. Стригои его не волновали. Он мог бы уничтожить их мановением пальцев. Он испытывал ярость, которая то трепетала внутри, то затихала. При жизни он научился терпеть и ждать, чтобы в нужное мгновение собраться для нанесения удара.

Он как-то попробовал призывать стригоев, чтобы те помогли ему выбраться из темницы, но, как только проклятые Богом ступали на освященную землю, их поражал удар молнии. Он оставил эту мысль. Что бы сделал глупый мертвец? Как бы забрался внутрь и освободил его? Нет, тут нужны были человеческие руки. Но никто не знал о тайне, которую скрывал высокий зеленый холм среди холодных гранитных скал.

И тогда, снова отчаявшись, он впадал в тихое оцепенение.

Несколько раз он слышал, как там, над ним, что-то происходило. До него доносились смутные человеческие голоса, но расслышать их как следует мешала проклятая темница.

Но однажды звуки стали громче и отчетливее. Он дремал, погруженный в воспоминания о нежных руках, которые когда-то обнимали его, о глазах, обещавших ему хранить верность даже на пороге вечности. А потом он ощутил тихое женское присутствие.

Знакомая красная тень мелькнула рядом. Зашелестели крылья – звук, который он слышал с рождения, – напомнив ему об обещании. О страшном договоре.

Нет! Видно, это морок! Его проклятие! Ангелы с небес издеваются над его болью, презирая за то, что он отступил от Бога.

Он слушал, слушал отчаянно, пробуждая видения. Этот певучий женский голос… Он будто знал его, хотя слышал впервые. Он желал метнуться к его обладательнице, снести все преграды между ними, вдохнуть запах ее волос, кожи. Прекратить свое ужасное одиночество и заключить ее в трепетные объятия.

Что за смертельная мука овладела им… Перед мысленным взором мелькнули заходящее солнце – символ утраты – и черная бездна, в которой пропали они оба.

«Думай обо мне! – кричало его потерянное в пустоте сознание. – Я здесь! Услышь меня! Ты нужна мне!» Но она ушла, испугавшись. Что-то почувствовала – злое, жестокое и беспощадное. То, что могло причинить ей боль и страдания.

Но теперь он снова ждал. После мрака и пустоты ему явилась надежда. Затем, оглушенный отчаянием и страстной мольбой, он расслышал, как совсем рядом раздались отрывистые голоса… и его темница сдвинулась с места.

Он замер, вслушиваясь. Что, если это снова грезы? Но нет! Он ощутил тепло человеческого тела и руки, касавшиеся грубой деревянной поверхности.

Тело! Живое! Горячее!

Кровь! Так близко! Он бы взвыл, закричал, но не мог. О, дотянуться бы, глубоко и жадно вонзить зубы в сочную плоть! И когда большой деревянный ящик, обитый тяжелым железом, обернули веревками, он понял, как нужно поступить, чтобы напиться прямо сейчас.

Бессмертное хищное сознание встрепенулось. Он собрал все свои силы, всю накопившуюся злость и, когда доверчивый человек начал подниматься по веревке, оборвал ее, с наслаждением услышав вопль страха и стук упавшего тела.

Он постарался, чтобы тело впечаталось в дерево и железо как следует… Сдавил его всей своей мощью… М-м-м… Человек погиб почти мгновенно, но его горячая драгоценная кровь тут же хлынула вниз.

Он мечтал о капле, а получил целое море!

Он пил кровь, впитывал, блаженствовал, замирая от восторга под испуганные крики вокруг. Но они возбуждали его, придавали сил.

Кости с треском сомкнулись, сходясь в суставах, щелкнули позвонки, самые мелкие косточки. Сверху налипли мышцы, переплетаясь сухожилиями, на место встали сердце и желудок. Он собрал себя из праха, пыли, возродившись и снова обретя крепкое красивое тело. Хотя ему почти не нужны были внутренние органы, он хотел быть похожим на себя прежнего. Он презирал все человеческое, но также и вожделел его.

Отныне все, что нужно восставшему мертвецу, – сладкая кровь, которую он заберет у живых.

Чтобы гроб не вскрыли сразу, он внушил людям дикий страх и тихо смеялся, обнажая красные от крови зубы, с нетерпением ожидая, когда его оставят в покое.

Эти глупцы, которых уже и на свете давно нет, вбили не меньше сотни гвоздей в гроб. Надеялись, что это его остановит. Но теперь это железо не в состоянии удержать его. Гроб покрылся множеством трещин, и выбраться из него не составит труда.

И хотя он выпил много крови, но желал еще. Хотел насладиться каждым глотком. За каждый день отнятой у него жизни.

На землю опускалась ночь, даря ему счастье сладкого предвкушения.