Архитектор Селяну явился даже раньше условленного срока, воодушевленный данным ему поручением.

По его словам, он посчитал особой честью то, что ему доверили восстановление старой часовни, а точнее, перестройку в домовую церковь. Самое важное, впрочем, было другое: следовало получить дозволение архиерея. Петру в душе опасался, что могут возникнуть некоторые препятствия. Но архиерей принял во внимание особые обстоятельства и посчитал возможным сделать исключение для столь уважаемой семьи, но под строгим надзором епархии, чтобы были соблюдены все каноны.

Петру был вне себя от счастья. Ему казалось, что раз и это препятствие удалось преодолеть относительно легко, то, вне всякого сомнения, сам Господь решил вмешаться в столь богоугодное дело.

Некоторое время заняло утверждение плана церкви: первый план отвергли и внесли замечания архиерея касательно устройства и внешнего вида, которые архитектор сразу принял во внимание.

Как только это произошло, Петру поспешил показать невесте чертежи, которые, по его мнению, были превосходно сделаны. Елена пристально рассмотрела их, стараясь, чтобы жених не заметил ее дрожащих рук.

Кошмар, пережитый ею во тьме часовни, наложил свой отпечаток. В ту ночь Елена проснулась с отчаянным криком, вся в слезах. Удивительно, как ее не услышала тетя София. Видно, она спала глубоким и спокойным сном, и Елена даже порадовалась, что ее ночной кошмар прошел незамеченным для остальных. Хотя мать Петру и тетя утром расспрашивали, отчего она так бледна, пришлось отделаться полуправдой: девушка заверила, что от радостного волнения попросту долго не могла уснуть, но теперь чувствует себя намного лучше.

Елена понимала, что никто из присутствующих не повинен в ее беде. Нельзя было посетовать и на саму злосчастную часовню, при одном виде которой у нее снова начинали дрожать пальцы.

Елена изо всех сил старалась не подавать виду, что угнетена. Каждый раз, ложась в постель, она опасалась новых кошмаров, но, к ее облегчению, они не являлись к ней. И вскоре девушка начала засыпать спокойнее, надеясь, что это была лишь неприятная случайность.

В остальном дни в поместье протекали беззаботно. Тетя София и мать Петру, хотя и обладали разными характерами, нашли множество интересных тем для бесед и проводили время вместе, предоставив чуть больше свободы молодым влюбленным. Однако ради соблюдения приличий Петру и Елена старались быть на виду. Петру и сам это понимал, поэтому избегал случаев, которые могли бы скомпрометировать его невесту. Они оба находили удовольствие, оставаясь наедине в саду под сенью многовековых дубов, хранивших воспоминания о других жителях поместья, или совершая конные прогулки. Елена призналась, что редко имела возможность ездить верхом в столице, но ей всегда этого хотелось. Узнав об этом, Петру, стремясь угодить невесте, подарил ей лошадь белой масти, чем вызвал искренний восторг.

Вокруг поместья простирались величественные леса, со склонов холмов в долину спускались деревни и виноградники. Елена, которой так нравилось любоваться видом из окна спальни или с террасы, теперь могла насладиться пейзажами вблизи. Многие жители окрестных деревень уже знали, что молодой господин из поместья на холме привез невесту в дом и что вскоре состоится свадьба. Они с особым почтением и свойственным им прямодушием желали им счастья.

Впрочем, один случай несколько омрачил радость Елены и Петру. В тот день они отправились на очередную прогулку и, миновав деревню, обнаружили за ней цыганский табор, имевший обыкновение кочевать по стране. Табор расположился на отдых: женщины в пестрых платьях готовили еду на огне, мужчины сидели у кибиток и костров, а дети вовсю озорничали, бегая и играя.

Когда наездники поравнялись с табором, они тут же привлекли к себе внимание. Взгляды отовсюду так и впились в них, и Елена почувствовала себя неуютно, даже в присутствии Петру. Высокий бородатый мужик в красной рубахе – видно, цыганский вожак – подошел ближе и принялся расспрашивать, принадлежит ли Петру эта земля. Петру отвечал, что его земли находятся в другой стороне, а потому спрашивать его дозволения не нужно. Вожак, впрочем, принялся убеждать «доброго господина», что они стараются уважать законы и обычаи, чтобы избежать неприятностей.

Молодой человек рассмеялся, понимая, что хитрец хотел, скорее всего, заручиться его поддержкой, выказывая подобную смиренность, и даже дал ему на прощание серебряную монету, чем вожак остался весьма доволен. Он сказал, что запомнит господина и его невесту, и пообещал, что в случае необходимости будет рад оказаться полезным.

Петру и Елена уже хотели отправиться дальше, но вдруг к девушке приблизилась старуха-цыганка, вытянув сморщенную руку. Черные глаза ее совсем выцвели, а голова тряслась. Из-под наброшенного платка торчали седые пряди, а на груди болталось множество красных бус и монет, звеневших при каждом движении.

Цыганка уставилась прямо на Елену, плюнула у ног ее коня и принялась что-то глухо бормотать, но оторопевшая девушка не понимала ни слова.

– Что она говорит? – спросил Петру у цыганского вожака. – Чего хочет?

Тот нахмурился и прикрикнул на старуху, чтобы она прекратила, а сам ответил, широко улыбнувшись:

– Простите ее, добрый господин. Бедная женщина так давно ходит по этой земле, что уже одной ногой стоит в могиле. Не обижайтесь на старую Марику. Она не со зла.

– И все же… – Петру продолжал улыбаться, хотя поведение старой цыганки встревожило его. – Она видит что-то недоброе, судя по ее лицу?

Вожак цыкнул на Марику, взмахнув рукой, но упрямая старуха не желала уходить. Наконец ее лицо прояснилось, словно до цыганки дошло, что девушка не понимает ее языка. Марика нахмурилась, напрягая память, и проворчала:

– Красная тень за спиной. Дьявол придет за тобой. Гибель твоя. Дух проклятый…

Она снова плюнула и забормотала на своем. Цыганский вожак вновь прикрикнул на нее и обратился к застывшему Петру:

– Ума не приложу, что с ней стряслось, добрый господин. Иногда сидит тихо целыми днями, а иногда на нее такое находит. Простите ее, езжайте с Богом.

Петру, впрочем, протянул и ей монету, но старуха не взяла – лишь глядела перед собой, впав в оцепенение. Тогда он отдал монету вожаку, сказав, чтобы присмотрели за цыганкой. Тот не отказался, и широкая белозубая улыбка осветила его смуглое лицо.

Елена и Петру тронули коней, удаляясь от глядевших им вслед цыган, но настроение уже было испорчено.

– Дьявол? – дрожащим голосом спросила Елена. – О чем она?

Петру с сожалением посмотрел на нее. Хотя и ему самому совершенно не понравились слова старухи, он постарался приободрить побледневшую невесту.

– Милая Елена, ты ведь слышала, что сказал их вожак. Цыганка потеряла рассудок, вот и говорит всякую ерунду. Стоит ли обращать внимание на слова сумасшедшей?

– Ты прав, – ответила она. – Как, должно быть, бедняжка страдает, блуждая во тьме своего разума.

Она хотела сказать что-то еще, но замолчала, вспомнив ледяные ванны и испепеляющий жар внутри, то, как доктора пытались разглядеть признаки помешательства в ней и заставить поверить саму Елену, что она безумна. Что же испытывает бедная душа, когда тело становится немощным, а рассудок застилает туман?

Вернувшись в поместье, они обнаружили ожидавшего их архитектора Селяну, прибывшего с утвержденным планом и сметой. Петру тут же воспрянул духом, с нетерпением желая взглянуть на чертежи и бумаги. Он предложил посмотреть на них и невесте, но та, сославшись на усталость, извинилась и поднялась к себе.

Впрочем, избежать разговоров о часовне и некоторых преобразованиях, которые, с позволения матери, задумал Петру, не удалось. Особенно когда в поместье начали свозить закупленные строительные материалы.

Строить на старом фундаменте оказалось невозможно, хотя сперва рассматривался и такой вариант. Для новой церкви, хотя и совсем небольшой, требовалось заложить прочный фундамент, который бы выдержал вес каменной кладки. Было решено полностью разобрать остатки разрушенной часовни. Церковь предполагалось сделать легкой и светлой, снабдив ее громоотводом. Внешним видом, по предложению архитектора, она должна была отдаленно напоминать значительно уменьшенную и измененную копию базилики Святой Софии в Константинополе. Внутри домовую церковь украсят фресками и витражами, если господин Синешти пожелает нести дополнительные расходы.

Петру торопил Селяну с началом строительства. Он сказал, что удвоит оплату рабочим и самому архитектору, если удастся возвести церковь в кратчайшие сроки. Архитектор, хотя и поблагодарил Петру, выразил сожаление: построить такую церковь к началу осени, как тот и хотел, – невозможно, даже если работы будут идти днем и ночью. Кроме того, рабочие откажутся работать в праздники и в некоторые другие дни.

Петру начал терять терпение, изменив своему обычному обходительному характеру. Елена, видя, как он переживает, принялась утешать жениха.

– Дорогой Петру, – обратилась она к нему, – я понимаю твое нетерпение. Поверь, я тоже жду дня нашего венчания. Но разве нам плохо живется здесь? Посмотри, как мы счастливы! Тетя и твоя матушка нашли друг в друге поддержку и утешение. Они так рады за нас! И мы с тетей Софией очень вам признательны за гостеприимство и доброту.

Он с изумлением взглянул на невесту, взяв ее за руку.

– Но, Елена, – произнес он, – я действительно невероятно счастлив вашему пребыванию здесь. И уже считаю нас одной семьей! Да и может ли быть иначе? Просто я мечтаю о том дне, когда смогу назвать вас своей женой.

Немного успокоиться Петру удалось лишь в тот день, когда рабочие принялись разбирать старую часовню. Они довольно быстро управились с обугленными балками и подгнившими деревянными перегородками. Осталось расчистить освободившееся место и убрать фундамент, что, как предполагал архитектор, не должно было вызвать какие-либо осложнения, так как для старой часовни требовалось довольно простое основание.

Рабочие, вооружившись кирками и лопатами, трудились особенно старательно, когда Петру пообещал всем прибавку к жалованью, если они управятся до заката. Елена наблюдала за ними издалека. Ей хотелось поддержать жениха, но она не решалась подойти ближе. Воспоминание о ночном кошмаре несколько померкло, и девушка даже почувствовала себя лучше, когда увидела, что старой часовни, в которой произошло привидевшееся ей несчастье, более нет.

Утешив себя этим, Елена направилась к дому, где ее ожидали Милица и тетя София, и потому не услышала, как один из рабочих крикнул, что кирка неожиданно вонзилась в деревянное дно, пробив его.

Архитектор, присутствовавший при строительстве, как и Петру, несколько удивился этому обстоятельству. Он полагал, что часовня стоит на столбчатом фундаменте, под которым можно обнаружить разве что камни и песок. Поэтому потребовал как следует углубиться вниз и расчистить участок под часовней, чтобы оценить масштаб проблемы.

– Знали ли вы о том, что глубоко под часовней имеются пустоты? – спросил он у Петру, но тот покачал головой.

– Мне лишь известно, что на месте особняка стоял монастырь, который был полностью разрушен.

– Хм, – протянул архитектор. – Вероятно, вам не все известно. Что ж, сейчас проверим сами. Вы даете свое позволение?

– Безусловно, – сказал Петру. – Делайте все, что потребуется.

– Видно, что и перекрытие под фундаментом довольно старое, – признал Селяну. – Должно быть, никто не предпринимал попыток забраться дальше нас. Между прочим, перекрытие кажется на вид довольно крепким.

– Даже с учетом пустот? – недоверчиво поинтересовался Петру. Он вдруг с ужасом подумал, какое могло бы приключиться несчастье, если бы, скажем, когда-нибудь эти перекрытия провалились.

– О нет, не беспокойтесь, – рассмеялся архитектор. – Мы бы все равно обнаружили эти пустоты, так как для нашей церкви требуется более крепкий фундамент, чем прежний. Судя по всему, тот, кто закладывал его, знал о пустотах. Вокруг часовни под землей всюду начинаются скальные породы. Большие и прочные балки сделаны из мореного дуба, они бы прослужили не один век. Рабочие пока даже не смогли сдвинуть их с места и только убрали те, потоньше, что были заложены между ними. Знаете, – он снова рассмеялся, – мне даже пришла мысль, что кто-то специально построил здесь первую часовню, именно над этим местом, чтобы спрятать что-то от любопытных глаз.

– Мне об этом ничего не известно, – ответил Петру. – Первую часовню построили примерно четыреста лет назад. Но вы и сами знаете историю с пожарами, молниями и землетрясением. Будто какое-то несчастье тяготеет над этим местом. Впрочем, мне не хочется об этом думать.

– Господин Петру, спешу уверить, что я совсем не суеверен. Я уповаю лишь на надежность математических расчетов. А еще замечу, что дерево обработано особым образом – со временем оно стало твердым, как железо. Вы сами в этом убедились. Полагаю, нам следует воспользоваться помощью пары тяжеловозов. Я намерен также применить лебедку, чтобы поднять балки. Затем мы с помощью лошадей оттащим их. Но это лучше делать уже завтра, потому что сгущаются сумерки. А я бы предпочел совершить такой важный этап работы при хорошем дневном освещении.

Как ни хотелось Петру продолжить расчистку места под часовней, но он был вынужден согласиться. Дома он нашел дорогих сердцу дам в гостиной за приятной беседой. Милица спросила сына, отчего он так взволнован, и Петру поспешил поделиться новостью, которую только что обсуждал с архитектором Селяну. Госпожа Синешти тоже удивилась этому обстоятельству и призналась, что ей также ничего не было известно.

Елену же внезапно снова охватило тревожное предчувствие. Она вспомнила испугавший ее сон и долгий полет в черную бездну. Руки ее задрожали. Боясь расплескать чай, девушка поспешно, но аккуратно поставила на блюдце хрупкую фарфоровую чашку. К счастью, ей удалось скрыть свое состояние и избежать ненужных расспросов. Некстати вспомнилась и безумная цыганка, говорившая о красной тени.

Елена отчаянно искала хоть какое-нибудь оправдание ее словам и припомнила, что говорят о цыганах: будто они неплохо читают по лицам и угадывают внутреннее состояние человека. Старуха могла почувствовать плохо скрываемую боль и душевные страдания, которые Елена подавляла. Видно, красная тень за спиной – это ее болезнь и прошлое, в которое удалось заглянуть цыганке.

Утешив себя таким образом, Елена несколько приободрилась. Часовня будет перестроена и станет немым свидетелем их долгожданного счастья.

Работа закипела, едва занялся рассвет. Как и предложил архитектор, в поместье привели двух крепких тяжеловозов и установили лебедку. При помощи ломов не без труда удалось извлечь вбитые крест-накрест в землю и скальную породу балки.

Петру был тут же, внимательно наблюдая за действиями рабочих. Архитектор Селяну предложил несколько способов дальнейшего строительства. Можно засыпать пустоты, если те окажутся неглубокими. Но если выяснится, что это не так, – использовать старые дубовые балки, дополнительно как следует укрепив их, чтобы успокоить заказчика. Предложил он и другое – перенести строительство церкви чуть правее, извлечь землю до самой скальной породы и уже там ставить новый фундамент.

Петру был согласен с этими предложениями, но, пожалуй, его больше интересовало иное. Что могло скрываться там, в глубине пустот?

Когда наконец разобрали все перекрытия, солнце уже стояло высоко и ярко освещало бо́льшую часть образовавшегося колодца. Он оказался не так глубок, как предполагалось, и архитектор, заглянув вниз, попросил принести еще огня, так как дно скрывалось в полумраке.

– Мне кое-что привиделось, – произнес он, обратившись к Петру. – Хочу проверить. Загляните сами, но осторожно.

Петру послушался и, приблизившись к самому краю, стал всматриваться вниз, невольно поежившись. Несмотря на палящее солнце, на него дохнуло ледяной сыростью, пробирающей до дрожи. В этом потоке воздуха ощущался не просто холод земли, а нечто за гранью привычного, человеческого – потустороннее и зловещее. То, что давным-давно обитало во мраке, храня свою грозную тайну. Похожую тревогу вызывают старые, покрытые мхом склепы и глубокие каменные подвалы в заброшенных особняках, скрывающие в своем чреве первородное зло. Оно овладевает слабой душой, выворачивая ее наизнанку, и заставляет служить тьме…

Да что с ним творится? Петру тут же мысленно обругал себя за подобные мысли, избавляясь от неприятного ощущения. С ним никогда подобного не происходило. Он же всегда смеялся над глупыми суевериями!

– Там будто какой-то ящик! – наконец удивленно воскликнул Петру, чуть отступая назад. Очертания ящика необъяснимым образом притягивали внимание, заставляли наклониться ниже… Звали шагнуть в манящую пустоту… Но стоило отпрянуть, как тревожное чувство оставило его.

– Значит, зрение не обмануло меня. – Архитектор потер руки, предвкушая интересную находку. – Вы действительно ничего не знаете о том, что это может быть?

– Нет, клянусь, – рассмеялся Петру. – Иначе бы я вам обязательно признался. Давайте выясним, что там такое.

Было решено, чтобы один из рабочих спустился и осмотрел находку. Его как следует обвязали крепкой веревкой, и он, прихватив с собой зажженный факел, осторожно перелез через край колодца и принялся спускаться. Должно быть, и рабочий почувствовал это странное оцепенение, охватившее всех кругом. Люди стояли молча, хмурясь и вглядываясь в зияющую черноту, борясь с искушением склониться над шахтой, ведь она манила каждого из них, пробуждая животный, необъяснимый ужас, который они изо всех сил пытались скрыть.

Достигнув самого дна, рабочий поднял над головой факел, и огонь осветил неровные стены с торчащими обломками камней и большой темный предмет, стоявший прямо на гранитной скале.

– Передо мной длинный деревянный ящик! – выкрикнул рабочий. Голос его дрогнул. – Весь обит железом. Неплохо сохранился.

– Попробуйте сдвинуть его, – сказал Селяну, наблюдая, как рабочий осматривает ящик.

Тот подчинился и толкнул ящик руками, затем навалился всем телом, но безуспешно.

– Нет, не могу, – ответил рабочий. – Слишком тяжелый. Погодите… – Он поднес факел ближе к узким щелям между досками и стал присматриваться к ним. – Там будто что-то есть внутри. Не могу разобрать.

– Послушайте, – обратился Петру к архитектору. – Нужно поднять этот ящик. На моей собственной земле обнаруживается какая-то странная находка, а я даже ничего о ней не знаю.

– Это не составит особого труда, – сказал Селяну. – Мы обвяжем ящик веревками и поднимем его с помощью той же лебедки.

Затея не вызвала энтузиазма у рабочих, но они были вынуждены подчиниться. Да и с ящиком пришлось повозиться. Чтобы прочно обвязать его веревками, нужно было продеть их снизу. Для этого еще один рабочий посмелее спустился в колодец, где с помощью ломов они вдвоем приподняли края ящика, пропустив несколько веревок со всех сторон. Завязав прочные узлы, один из рабочих подергал их и крикнул, что все готово.

– Сначала мы поднимем людей по очереди, а потом достанем и нашу находку, – сказал архитектор. Петру изредка бросал на него внимательный взгляд, гадая, испытал ли сам Селяну это странное ощущение – жуткий холод и непостижимый страх, – но спросить о таком не решился. Глупо…

Но тут одного из рабочих начали поднимать, и все сразу приободрились. С веселой улыбкой он почти достиг самого верха, радуясь, что покидает яму, из которой точно веяло тленом, когда веревка с ужасающим треском лопнула и несчастный, изменившись в лице, с громким криком полетел вниз. Мгновение – и его тело с силой ударилось о ящик и замерло там, превратившись в изломанную фигуру. Это случилось так быстро, что сперва все опешили.

«Неужели инстинкт не обманул? Что за наваждение…» – мелькнула у Петру неприятная, отталкивающая мысль, но тут же все внимание поглотил вид тела упавшего с высоты человека.

Теперь закричали уже все, кто наблюдал это внезапное и страшное падение. Особенно был испуган второй рабочий, который еще оставался внизу. Он метался у ящика, не зная, что предпринять.

– Скорее! – крикнул ему архитектор. – Проверьте пульс! Быть может, бедняга еще жив! О, какое несчастье!

Рабочий кинулся к неподвижному телу, прижал дрожащие пальцы к его шее, а затем просунул руку под рубаху, стараясь нащупать биение сердца.

– Нет, ничего! – раздался его вопль. – Мертвый! Я слышал, как при падении хрустнули его кости! Скорее, вытащите меня отсюда! Господи, да что же это!

Мертвец лежал на спине, выгнув грудную клетку, раскинув руки и ноги, будто сломанная кукла. Широко открытые глаза остекленели, глядя вверх. Казалось, в них навсегда застыло выражение безграничного ужаса и беспомощности. Тьма, что пряталась в глубине шахты, точно вырвалась на свободу, чтобы поглотить всех кругом, а пронизывающий душу страх глубоко вонзил свои когти в каждого присутствующего.

Все говорили разом, крича, чтобы другой рабочий успокоился, но тот продолжал причитать, даже когда его вытащили из колодца. Он все трясся и повторял, округляя глаза:

– Там кровь! Всюду кровь! Весь чертов ящик залило ею! Это место проклято!

Рабочих удалось утихомирить не сразу. В надсадном вое и перебранке Петру расслышал, как один из них, по имени Илие, проговорил, качая головой:

– Дурная примета, недобрый знак. Быть беде! – и перекрестился несколько раз.

«Ну вот! – с внезапной злостью и растерянностью подумал Петру. – Этого еще не хватало!» Но даже он не мог отрицать необъяснимое и неприятное чувство, что овладевало им при взгляде на шахту.

О том, чтобы продолжить строительство сегодня, и речи не шло. Но необходимо было поднять погибшего и сам ящик. Рабочих едва удалось уговорить сделать это за дополнительную плату.

Прибывший врач также констатировал смерть, подытожив, что у бедняги не было никакой возможности выжить. Судя по всему, сломанные ребра проткнули сердце. Но дело было не только в этом. Создавалось впечатление, что внутренние органы погибшего сдавила нечеловеческая сила, отчего они лопнули. Врачу показались подобные повреждения слишком тяжелыми. Обычно при падении с такой высоты наблюдались травмы несколько иного рода. Безусловно, чаще всего люди погибали при подобных обстоятельствах, но сами повреждения не носили столь выраженного характера.

Петру распорядился, чтобы похороны провели за его счет, но недобрые, тревожные мысли уже охватили многих. Фразу «чертов ящик» тут же подхватили и никак иначе находку не называли – по крайней мере, сами перепуганные рабочие.

Ох, что-то с этим местом было неладно. Сколько раз сюда били молнии, сколько раз случались пожары? Сама земля будто желала избавиться от того, что пряталось внутри. А таилась там тьма… Черная, непроглядная, внушающая панику и липкий, ни с чем не сравнимый ужас…

– Вам бы освятить здесь землю, господин Синешти, – сказал Илие, и Петру вспомнил, что тот говорил про дурной знак. – Не ровен час, еще какое несчастье случится. Позовите священника. Тут без Божьей помощи никак не справиться. Помяните мое слово…

Петру сухо поблагодарил за совет, но в душе согласился с рабочим. Если слухи разойдутся – а это, скорее всего, произойдет, учитывая, какие местные жители суеверные, – это может плохо отразиться на его семье.

Казалось, одна роковая случайность запустила колесо судьбы, которое Петру должен был непременно остановить.

Теперь деревянный ящик был весь залит кровью погибшего, обильно пропитавшей доски. При взгляде на находку возникало неприятное ощущение, что это не старый ящик, а жертвенный алтарь для свирепого языческого бога, жаждущего подношений и человеческих жизней. Чтобы скорее избавиться от этого чувства, Петру велел срезать скреплявшие ящик тяжелые железные скобы и вскрыть его. Рабочие долго не решались сделать это, но, когда все же подчинились, воздух наполнился громким гулом голосов.

Среди груды сломанных досок показался потемневший от времени деревянный гроб, весь в пятнах крови, которая просочилась сквозь щели. Он мог бы показаться вполне обычным, если бы не был перевернут лицевой стороной вниз. При виде окровавленного гроба оставшиеся рабочие принялись пятиться, креститься и испуганно озираться. Кто-то упал на колени, вознося молитву.

– Недобрый знак, недобрый знак! – завопили они.

Петру, раздосадованный этим чрезмерным проявлением суеверного ужаса, подошел к гробу, чтобы получше его разглядеть.

– Что скажете на это? – спросил у него архитектор, который и сам уже не выглядел столь уверенным и спокойным, как прежде. – Откуда он мог взяться?

Петру коснулся надписи, выбитой на боковой части, которая гласила: «Отступник. Еретик. Проклятый». Он нахмурился.

– Здесь был монастырь, – сказал Петру. – Вероятно, тут похоронили одного из монахов, отступившего от своей веры. Пока у меня нет другого объяснения.

– И поглядите. – Селяну обвел рукой гроб. – По всей поверхности – глубоко вбитые внутрь гвозди. Судя по всему, очень длинные. Они будто бы должны удерживать тело в одном положении… Или препятствовать лишним движениям, если беднягу похоронили заживо, желая продлить его мучения, что я тоже могу допустить. О, как же люди порой далеко заходят в своих мрачных убеждениях.

– Вы правы, – с горечью произнес Петру. – Я попробую поискать сведения, которые могли бы помочь, но не уверен, что мне удастся. Обычно таких людей старались предать забвению. Как видите, здесь даже нет его имени.

– Не желаете ли вскрыть гроб? Возможно, то, что найдется внутри, прольет свет на личность покойника.

Петру кивнул, согласившись, но потом передумал.

– Сперва поищем в архивах упоминания о нем. Я бы не хотел тревожить прах усопшего преждевременно.

– А что прикажете делать с самим гробом? – поинтересовался архитектор. – Не оставлять же его здесь?

– С южной стороны, в конце сада, около нашего семейного кладбища, есть старая беседка. Мы ею не пользуемся. Можно отнести пока гроб туда, а потом, думаю, предадим его земле. Но где – еще не знаю. Возможно, когда удастся выяснить что-нибудь о личности покойника, тогда и приму окончательное решение. А пока вознесем молитву за душу этого несчастного, который пострадал по неизвестной нам причине. Пока я не хочу делать поспешных выводов, но мне неоднократно встречались случаи в истории, когда еретиками называли обычных ученых, опередивших свое время.

Рабочие, как один, категорически отказались продолжать строительство, пока не прибудет священник, и Петру пришлось принять во внимание их настойчивую просьбу. Услышав это, они немного успокоились. Архитектор Селяну тем временем заметил, что при строительстве нередко происходят несчастные случаи.

– Так-то оно так, – пробормотал Илие, крестясь. – Но без молитвы и святого отца я тут не появлюсь. Вы уж простите, господин Синешти. Мы все знаем, что вы добры к нам, однако и у нас есть свои семьи, о которых нам надо позаботиться. Если дело нечисто – мы все тут бессильны.

Петру, ощущавший подавленность из-за трагического события и прочих обстоятельств, подумал о своей невесте, желая поспешить к ней. Ему бы не хотелось рассказывать матери и тете Софии о происшествии, но они узнают в любом случае. Будет лучше, если он сделает это сам, подобрав нужные слова.