Благословенная тишина, окружавшая поместье, приятно поразила Елену. С высоты, сквозь верхушки деревьев, открывался захватывающий вид на залитую солнцем холмистую долину с деревнями и посевными полями, на синие горы, укрытые лесами.

Большой чудесный дом с террасой являл собой причудливую, но отнюдь не отталкивающую смесь архитектурных стилей, присущих итальянским палаццо и византийским дворцам. Вдоль выступающего фасада тянулась крытая галерея с изящной аркадой, и Елена сразу вообразила, как приятно гулять по ней во время дождя. Особняк стоял на высоком каменном цоколе, и к главному входу вела широкая лестница, где уже выстроилась вереница слуг, готовая приветствовать прибывших.

Судя по довольному взгляду тети Софии, поместье тоже весьма пришлось ей по душе.

Внутреннее убранство особняка произвело не менее благоприятное впечатление. Обставленный со вкусом, дом показался тете Софии несколько старомодным, но милым. Елена же была рада очутиться в прохладных стенах особняка после припекающего солнца.

Из просторного холла они поднялись на второй этаж под внимательными взглядами дам и кавалеров с портретов, заключенных в тяжелые бронзовые рамы.

– Это все ваши предки? – вежливо поинтересовалась тетя София, рассматривая запечатленные художниками лица и фигуры.

– Да, сударыня. Наш род весьма древний. К сожалению, сохранились далеко не все портреты, хотя я бы желал видеть их все в нашей семейной галерее.

– Понимаю, – согласилась она. – Зато вы можете продолжить славную традицию и завести собственные. Портреты жениха и невесты будут замечательно здесь смотреться.

– Несомненно, – улыбнулся Петру. – Прошу сюда.

Они прошли через распахнутые двери в большую зеленую гостиную. Сквозь высокие стрельчатые окна проникал солнечный свет, отчего на тяжелой хрустальной люстре вспыхивали разноцветные огни. С удобной кушетки им навстречу поднялась хозяйка дома, и на ее чуть уставшем, тронутом увяданием, но все еще красивом лице расцвела приветливая улыбка, когда Петру порывисто шагнул к ней, чтобы поцеловать тонкие руки с перстнями.

– Матушка, позвольте представить вам наших дорогих гостей…

Он продолжал говорить, а у Елены от волнения даже зазвенело в голове, но она машинально присела в реверансе. Ей отчаянно хотелось произвести благое впечатление на самого близкого ее жениху человека. Но стоило ей снова посмотреть на мать Петру, как сомнения ее рассеялись: их определенно ждали здесь.

– Простите, что не встретила вас на пороге, – приятным грудным голосом произнесла Милица. – С недавних пор меня снова стали мучить сильные боли в ноге – печальные последствия тяжелой травмы. В молодости я обладала слишком живым характером и обожала носиться по округе на любимом скакуне, пока однажды не случилось непоправимое. Теперь же в зрелых годах расплачиваюсь за это.

– О, как жаль это слышать, – с чувством сказала тетя София. – Я, признаюсь, всегда предпочитала удобство экипажей. Что же говорит ваш врач?

– Ничего существенного, – рассмеялась хозяйка дома. – Все, что прописывают остальные врачи, – покой, который, признаться, порой становится мне в тягость.

В сердце Елены шевельнулось сочувствие к этой женщине, которая сразу понравилась ей.

– Прошу вас, – Милица грациозным жестом обвела обитые шелком диваны, – располагайтесь. Вы с дороги и, должно быть, устали. Расскажите: каким вы нашли наш тихий уголок? Впрочем, после пышного Бухареста, полного светских развлечений, вам может показаться скучной наша спокойная провинциальная жизнь.

Она жестом велела двум служанкам, стоявшим около дубового буфета, подать чай.

– Что вы, госпожа Синешти! Мне очень здесь нравится! Я в восторге от здешней природы и ее красоты! – вырвалось у Елены, и, поймав удивленный взгляд тети, она сконфузилась.

Но этот искренний возглас, напротив, вызвал у хозяйки дома широкую улыбку.

– О, не смущайтесь, дорогая. Ваши простодушие и молодость мне по нраву. И я рада слышать, что наш чудесный край вызвал у вас такие чувства.

– Боюсь, я несколько наскучил милым дамам разговорами о преданиях, – признался Петру. – Мне хотелось развлечь их по дороге сюда.

– Поверьте, мы были вам весьма признательны, – сказала Елена, а тетя София промолчала, воспользовавшись моментом, чтобы выпить чаю.

Петру послал ей благодарный взгляд, что не ускользнуло от его матери.

– После чая вы можете отдохнуть в ваших комнатах, а после мы поужинаем в тихой домашней обстановке, – предложила она.

Разговор продолжался в непринужденной манере. Петру поделился соображениями о том, что хочет перестроить кое-что в доме, и, переглянувшись с матерью, выразил желание восстановить разрушенную часовню, сделав из нее домовую церковь, чтобы обвенчаться именно там, заручившись позволением архиерея.

Тетя София, впрочем, была несколько обескуражена этим. Она полагала, что венчаться следует в настоящей церкви или в соборе, но Петру напомнил, что встревожен состоянием матушки, ведь ближайшее такое место находится далеко отсюда, что было бы весьма неудобно, а деревенская церковь не подходит. По его словам, при особых обстоятельствах дозволялось венчаться именно в домовой церкви, чем он хотел бы воспользоваться. Елена, обеспокоившись словами тети, принялась уверять, что всецело готова довериться Петру. Несомненно, следовало принять во внимание здоровье госпожи Синешти. Елене и самой понравилась мысль о том, чтобы церемония прошла в спокойной обстановке, без посторонних.

После чая тетя София выразила желание прилечь, но Елена призналась, что совсем не устала, и Петру предложил ей прогуляться по поместью, на что она с радостью согласилась. Прячась от жаркого солнца, они углубились в пышно разросшийся сад с могучими дубами и стройными ясенями, лохматыми пихтами и елями. Во все стороны разбегались извилистые дорожки, посыпанные гравием, а тенистые аллеи были засажены боярышником и сиренью.

– Дождитесь осени, Елена, – сказал Петру, заметив ее восхищенный взгляд. – От красоты этого места вам захочется слагать стихи. А еще я буду ждать от вас акварельных пейзажей. Вы ведь не откажете мне в удовольствии увидеть ваши работы?

Елена подумала, что к этому времени их с Петру уже назовут мужем и женой, и новый вихрь счастья подхватил ее, заставив улыбаться.

Петру остановился, любуясь невестой, а потом вспомнил разговор в гостиной.

– Ваша тетя довольно строга, – заметил он с некоторой веселостью. – Я не думал, что мысль о венчании дома принесет ей столько беспокойства.

– Тетя набожна и воспитана в строгости, – ответила Елена. – Не сердитесь на нее. В душе она очень добра.

– Не хотелось бы, чтобы в нашем маленьком семействе начался раздор. Вы правда не возражаете против венчания здесь?

– Вовсе нет! Мне даже показалось это наилучшим решением. К тому же ваша матушка нездорова. Нет-нет, даже не переживайте насчет тетиных слов. Сколько же времени уйдет на то, чтобы перестроить часовню? – поинтересовалась она.

– Я уже пригласил архитектора. Он должен представить план. Жду его со дня на день. Собственно, вот и она сама.

Часовня пряталась за аллеей ясеней, в окружении цветущих розовых кустов, и имела довольно жалкий вид.

– Как же так вышло, – спросила Елена, – что часовня оказалась заброшенной?

– Вы еще не знакомы с предысторией этого места, – ответил Петру. – Я не решился рассказать это при вашей тете, побоявшись, что она неверно истолкует то, что я хочу сказать. Когда-то давно здесь стоял монастырь, который был разрушен до основания при довольно странных и загадочных обстоятельствах. Моему далекому предку Яношу Данешти[9], от которого осталась и наша фамильная ветвь, на основании высочайшего дозволения были пожалованы эти земли за особые заслуги. Часовню возвели, как мы всегда думали, в память о разрушенном монастыре, а дом построили на его фундаменте. Мой предок посчитал, что это принесет счастье и процветание его роду. А заброшенной часовня оказалась по иной причине. Вы не поверите, но ее уже восстанавливали несколько раз. Трижды в нее била молния, приводя к пожару. Точно природа невзлюбила именно это место. И тогда один старый священник посоветовал после восстановления храма непременно заложить алтарь с частицей мощей какого-нибудь святого и обязательно провести обряд, связанный с самой усадьбой, с судьбой моего рода… Вы смотрите такими испуганными глазами, дорогая Елена, – рассмеялся Петру. – Простите, я опять наговорил лишнего, да?

Елена тут же пришла в себя и затрясла головой, переводя взгляд с жениха на обрушившуюся крышу часовни и обветшавшие стены.

– Нет же, Петру! – воскликнула она. – Мне еще ни с кем не было так интересно. Вы поражаете меня все больше. Моя жизнь была такой скучной, но с вашим появлением все изменилось.

Он с облегчением вздохнул, улыбаясь, осторожно взял руку невесты и нежно поцеловал ее, отчего девушка зарделась.

– Дорогая Елена, – объявил он. – Я счастлив, что стану вашим мужем, и обещаю, что вы никогда не пожалеете, что дали свое согласие. Я буду рассказывать предания, пока вам не надоест.

Она счастливо рассмеялась.

– Тогда сохраним тайну часовни. Пожалуй, тете Софии пока лучше о ней не знать.

– Пожалуй, что так, – согласился Петру и предложил Елене руку, на которую она оперлась. – Идемте поближе, чтобы вы лучше рассмотрели часовню. Внутрь заходить не будем: это может быть опасно. Там, за ней, открывается великолепный вид на горные склоны. Лучше всего ими любоваться на закате, но, поверьте, при свете солнца это тоже незабываемое зрелище.

Несмотря на опасения Елены, ужин прошел спокойно в гостиной, где развели огонь в мраморном камине, потому что под вечер стало заметно прохладнее. Слуги быстро накрыли стол, в бокалах не заканчивалось токайское вино. Замена блюд была почти незаметной, и тетя София позднее похвалила хозяйку дома, восхитившись тем, что ее слуги так вышколены. Петру со свойственными ему тактом и обходительностью аккуратно избегал вопросов, связанных с перестройкой часовни. Тетя София нашла другую занятную тему для беседы – политику. Впрочем, потом, к радости присутствующих, заговорили о европейской литературе и художниках. Милица спросила, обратила ли Елена внимание на чудесный портрет дамы в голубом, когда поднималась по лестнице. Девушка ответила утвердительно, и тогда хозяйка дома с гордостью призналась, что это портрет ее матери, который написала сама Виже-Лебрен[10]. Мать Милицы тогда путешествовала по Европе и, разумеется, посетила Париж, где и заполучила желанный портрет.

– А вы бывали в Париже? – поинтересовалась тетя София, разделываясь с жареным кроликом.

– Была, но в самой юности. После рождения Петру мы редко покидали эти края. Мы были очень счастливы здесь.

Госпожа Синешти при приглушенном свете зажженных свечей выглядела особенно молодо. В ее темных волосах не было еще ни единой серебристой пряди, и Елена подумала, что хотела бы так выглядеть в расцвете лет. Тетя София, на удивление, была молчалива и задумчива, а на расспросы лишь отвечала, что всему виной легкая меланхолия из-за предстоящей разлуки с племянницей. Разумеется, хозяева принялись убеждать ее, что их дом в ее полном распоряжении.

Покои, отведенные тете Софии и Елене в левом крыле дома, были весьма удобными, и гости нашли в них все необходимое для пребывания в поместье.

Комнаты тети и племянницы были объединены, их отделяла лишь межкомнатная дверь. Тетя София, готовясь ко сну, хоть и восхищалась домом и хозяевами, все же выразила надежду, что Петру изменит свое решение насчет бракосочетания в перестроенной часовне. Это казалось ей какой-то новомодной блажью – делать из часовни домовую церковь, вместо того чтобы, как и положено, венчаться в намоленном и давно освященном месте.

– Но, тетя, – пыталась возразить племянница, – вы ведь слышали, что это и забота о собственной матери. Ей трудно передвигаться даже с этажа на этаж.

Тетя София что-то недовольно проворчала, но затем вздохнула.

– Ты права, дитя мое. Прости меня, видно, я устала за сегодняшний день. К нам проявили столько внимания и гостеприимства… Не хочу показаться бестактной, но ты знаешь мой характер. Иногда я бываю несносной.

Елена рассмеялась, обняла тетю, убеждая ее довериться этой прекрасной семье, пожелала спокойной ночи и удалилась в свою комнату, закрыв дверь. Она понимала тетю, но ей хотелось побыть в уединении, чтобы предаться грезам о том, как они заживут с Петру в поместье.

Лишь оставшись одна, Елена вспомнила о смутном беспокойстве, которое ощутила сегодня у разрушенной часовни. Она не призналась в этом жениху, но, когда они приблизились к часовне, чтобы лучше рассмотреть ее, испытала необъяснимую тревогу. Быть может, причина крылась в обугленных от пожара стенах и ползущей по гниющим доскам плесени, но странное оцепенение охватило девушку.

Несмотря на жаркий день, повеяло могильным холодом, который проник прямо в сердце и стиснул его ледяным кулаком. Неведомая сила заставила Елену подойти как можно ближе к часовне, хотя она испытывала безотчетный, панический страх, не желая этого. Петру удержал невесту от того, чтобы войти внутрь, хотя ее отчаянно влекло туда. Тянуло опуститься на сгнивший, покрытый сажей пол, коснуться его ладонями, прислушаться к шорохам.

Позвать кого-то… Но кого?

Опешив от происходящего, Елена была рада покинуть часовню. Осмысливая свой испуг, она пришла к заключению, что всему виной именно неприятный вид сгоревших стен, которые напомнили ей о далекой трагедии.

Видно, неспокойные мысли дали о себе знать. Призрак старой часовни так и не отпустил ее. Стоило закрыть глаза, как Елена снова очутилась возле часовни, но теперь уже в ночной мгле. Из глубин мрака раздался шепот – странный, еле слышный, вкрадчивый. Он овладел ее сознанием, проник в самую душу. Здесь не было Петру, чтобы он остановил ее, и, не отдавая себе отчет, против собственной воли, Елена толкнула покосившиеся створки дверей, которые со скрежетом отворились. Пахнуло сыростью земли, влажностью и гарью. Девушку обдало холодным дыханием, словно она очутилась в склепе.

«Вспомни…»

Елена шагнула во тьму, слыша лишь биение собственного сердца. Если это была освященная часовня – хоть и давно, – здесь должно было сохраниться незримое присутствие Бога. Но все, что ощущала оцепеневшая в ледяном мраке Елена, – чье-то зловещее присутствие. Ей хотелось воззвать к небесам, попросить заступничества, но уста будто сковала невидимая печать. Тяжелое, хриплое дыхание, похожее на волчье, послышалось прямо за спиной, обожгло шею и плечи, а потом Елена безмолвно полетела в глубокую пропасть, замирая от ужаса.

Где-то среди непроглядной бездны она судорожно вздохнула, пытаясь встать, но ладони ее уперлись в грубую, шероховатую поверхность. Ничего не понимая, Елена принялась ощупывать ее над собой и сбоку, пока девушку не осенило: это крышка и стенки деревянного гроба, а она оказалась похороненной заживо в этой кромешной тьме.