Петру быстро шагал по освещенной солнцем галерее, которая вывела его в правое крыло дома. В нем так и кипело негодование. Он сердился на самого себя за то, что раньше не приказал обыскать комнаты так называемого кузена. Матушка пыталась его отговорить, но Петру уже был уверен в том, кем являлся несчастный больной родственник, так ловко их одурачивший.

Обманщик! Негодяй! Подлец! Явись он сейчас перед ним, Петру бы не раздумывая накинулся на него с кулаками. Даже не удостоил бы его дуэли. Все равно этот человек ничего не знает о чести. Втереться к ним в доверие… Заставить поверить, что он – сын дяди Александру… Единственным, о чем он не лгал, было имя: настоящего кузена тоже звали Владом. Впрочем, учитывая, каким он был мошенником, это тоже могло оказаться враньем.

Петру от злости вышиб дверь ногой, которая вела в покои кузена. Его встретил легкий полумрак, так как окна были плотно завешаны бордовыми гардинами в тон обивки мебели вишневого дерева. Петру рывком открыл гардины, и солнечные лучи ярким потоком хлынули внутрь. То же самое он сделал, обойдя все комнаты, чтобы не осталось ни одного затемненного угла.

Его поразили удивительные чистота и порядок: застеленная постель, накинутые на кушетки и диваны покрывала. Ни одна подушка не была примята или небрежно брошена, словно их никто не касался с тех пор, как комнаты вновь подготовили для гостя. Вещи лежали с удивительной аккуратностью, даже какой-то чрезмерной, будто не были нужны: книги, предметы декора, банкетки, кресла. Обстановка была словно… мертвой, неживой. Похожие чувства Петру испытал, посетив когда-то музей в столице. Там все тоже было столь тщательным образом разложено и подготовлено лишь для того, чтобы смотреть, но не касаться.

Конечно, слуги наводили порядок, но даже после этого в комнатах должны были чувствоваться жизнь, движение, присутствие человеческого тепла. А здесь все точно было покинуто столетия назад, пропитавшись едва уловимым запахом тлена. Служанка, делавшая уборку здесь, говорила, что когда несколько раз меняла постельное белье господина Влада, то замечала засохшие темно-красные пятна, но, зная о его болезни, была уверена, что у того шла носом кровь, потому не придавала этому особого значения. К тому же, когда исчез Влад, хозяйка не давала распоряжений насчет уборки, надеясь, что дорогой гость вернется, а затем события приняли такой оборот, что об этом вовсе забыли.

Петру распахнул шкафы, вспомнив, что кузен якобы не дождался багажа в день прибытия, но сейчас они оказались пусты. Конечно, «кузен» мог забрать все с собой. Но было ли что забирать? Неужели, обольщенные, даже ослепленные его обаянием, все напрочь забыли о предосторожности? В шифоньерах также не удалось ничего найти. Влад говорил, что часто отправлял письма в Италию, но, заглянув в маленький кабинет, Петру нашел на столе пачку бумаги с легким, едва заметным слоем пыли сверху, нетронутую чернильницу и чистые перья.

«Лжец! Негодяй!»

Петру сжал кулаки, умоляя послать ему хотя бы еще одну встречу с дорогим кузеном, чтобы расквитаться с ним.

Он огляделся, высматривая еще что-нибудь подозрительное, и вдруг вспомнил про самую дальнюю комнату. Что-то вроде дамского будуара, когда-то принадлежавшего жене покойного дяди Александру, пока они жили здесь. Петру смутно помнил ее. Она скончалась, когда он был совсем маленький.

В будуаре также было темно и немного прохладно. Петру открыл ярко-голубые портьеры, чтобы осмотреться. Он бог знает сколько времени не бывал здесь, да и зачем? Многие комнаты закрывались, если не использовались. Так случилось и с голубым будуаром. Он попросту не был нужен Владу, и потому слуги туда даже не заглядывали.

Здесь уже не витал легкий аромат женских духов и пудры, но Петру ощутил другой запах, встревоживший его. В глубине будуара, в нише под пыльным синим балдахином, стояла большая кушетка, на которой можно было отдыхать. Приблизившись, Петру увидел, что на ней что-то лежало, накрытое широким стеганым покрывалом с красивым цветочным орнаментом. Запах шел именно оттуда, и еще до того, как Петру отдернул покрывало, он знал, что обнаружит под ним.

Остекленевшие глаза пропавшей несколько дней назад горничной Аники уставились на него в немом вопросе. Петру выругался и невольно закрыл рукавом нос и рот, стараясь дышать медленнее. Он наклонился над ней и различил на шее глубокие рваные раны. Плоть была словно пробита или проколота со страшной силой, кровь засохла на коже. Бурые пятна обнаружились и на самой обивке кушетки.

Петру уже видел такие раны, в том числе на теле бедного Адриана. Проклятье! Значит, Аника тоже могла обернуться стригойкой. Петру осторожно приоткрыл покойнице рот и различил наметившиеся заострившиеся клыки. До превращения, вероятно, оставались день или два. Петру уже понял, что обращение могло протекать медленно, но могло и случиться наоборот, особенно если стригой вкушал кровь жертвы раз за разом, будто растягивая свое пиршество. Он впрыскивал в жертву яд, медленно выпивая кровь, и человек понемногу менялся, как это было с Адрианом и, судя по всему, с Кристиной. Боже! Целое логово этих тварей в его доме! И все началось с прибытием странного, нелюдимого и загадочного гостя, будь он трижды проклят.

Это он принес заразу, посеял смерть и несчастья. Все, что Петру отвергал, теперь казалось ясным, но не менее пугающим и отвратительным.

«Его организм не в состоянии порой принять обычную пищу…»

Так сказала матушка в тот вечер, когда Петру приехал из лечебницы.

Петру ощутил, как холодный пот покрывает его тело. Ну конечно. Зачем этому монстру обычная человеческая пища, если вместо нее ему требуется горячая кровь?

Теперь сомнений не оставалось.

Они приютили под своей крышей страшное чудовище, действиям которого не было никакого оправдания. Эта тварь в человеческом обличье приготовила им жуткую участь. А ведь мертвец восстал лишь потому, что они достали тогда тот гроб и потревожили скованного монстра.

О, если бы можно было повернуть время вспять! Да пусть бы чертов ящик вместе с гробом пребывал во тьме. Петру бы еще велел завалить его камнями и не открывать ни при каких обстоятельствах. Или, еще лучше, – сжечь дотла! Но сейчас уже ничего нельзя было изменить. Разве что защитить тех, кто остался в живых, кого не коснулось мрачное проклятие.

Испуганный возглас заставил Петру обернуться. В распахнутых дверях стояла Санда и прижимала ладони к лицу.

– Что же это, господин Синешти? – запричитала она. – Неужели… о, несчастная Аника!

– Принеси топор, – хмуро оборвал он ее. – Плакать потом будешь. Нужно скорее отделить голову. Потом вызовем пристава…

– Ой, я как раз хотела вам сказать, – всплеснула руками девушка. – Сегодня утром его нашли мертвым в деревне. Стригои загрызли. Уж они с ним потешились! Живого места не оставили. Высосали до капли. У него все тело изодрано зубами и когтями. Это наш слуга сказал, который ездил по велению вашей матушки. Тело господина Моэску пока оставили в доме, а дом взяли в оцепление, чтобы не дать крестьянам ему голову отсечь и кол вогнать, ведь они этого очень хотят. Теперь уж он, как говорят, за все ответит. Уж они ему устроят проводы!

Петру запустил пальцы в волосы, вымученно вздохнув. Час от часу не легче. Он отпустил служанку, велев скорее сделать то, что он просил, и ни в коем случае ничего не говорить матушке. Она ожидала сегодня прибытия матери Адриана.

Петру кинулся к окну, чтобы распахнуть его: от запаха мертвечины начинало все кружиться перед глазами. Из окна на него повеял свежий ветерок, и Петру принялся лихорадочно размышлять, что предпринять дальше.

Неприятная, страшная мысль поразила его, заставив вновь покрыться холодным потом.

Елена!

Милица сидела у окна, как часто любила это делать. На коленях у нее лежал раскрытый томик стихов. Черное траурное платье делало ее фигуру особенно тонкой и гибкой, и Петру с сожалением вспомнил о несчастном случае, сделавшем его мать калекой. Правда, она редко жаловалась на испытываемые страдания и старалась переносить их стойко. Рядом стояла крепкая дубовая трость, на которую Милица опиралась, когда передвигалась по дому или выходила в сад.

По ее негромкому постукиванию Петру всегда мог заслышать приближение матери. Он остановился нерешительно, точно боялся осквернить ее своим прикосновением. Петру казалось, что тлетворный запах разлагающейся плоти преследует его, хотя, после того как голова бедной Аники оказалась в мешке вместе с телом, пронзенным рябиновым колом, он тщательно вымыл руки, лицо и переоделся. Пока они оставили мешок в голубом будуаре, чтобы ночью отнести его в ледник, а там они придумают, что делать.

Голова шла кругом. Власти не могли справиться с постигшей их бедой, которая распространялась подобно чуме. Итак, пристав мертв. Интересно, о чем он думал перед смертью? Перед тем как острые зубы стригоев впились ему в шею, разодрали кожу и твари выпили кровь, осушив беднягу до дна, точно он был сосудом для вина, который потом выбросили за ненадобностью… Сомневался ли Моэску до последней секунды, кого узрел в роковой миг? Впрочем, он уже ничего не мог поделать, даже если пугающее открытие настигло его.

Количество мертвецов росло с устрашающей скоростью. Петру ужасно устал. Вновь предательски мелко затряслись пальцы, и он спрятал их за спину, чтобы не увидела матушка.

Она подняла на сына печальные синие глаза, и они тут же вспыхнули радостью.

– Петру, дорогой, на тебе лица нет. – Она покачала головой, думая, что он подавлен из-за смерти Адриана. – Нет ли вестей из деревни от господина Моэску?

– Нет, матушка, – сдержанно ответил он, не желая преждевременно тревожить ее. Хотя осознавал, что ей скоро все станет известно. – Я хотел сказать… – Он снова задумался, мучаясь сомнениями. – Мне нужно вернуться в лечебницу. Я беспокоюсь.

Милица с удивлением и даже некоторой обидой посмотрела на Петру, но затем в ее взгляде мелькнуло понимание.

– Я уверена, что за Еленой хорошо присматривают. Ты ведь сам заметил, какие там прекрасные условия. Что тебя тревожит?

Ком в горле не давал ему ответить на вопрос матери.

– Слишком много случилось несчастий, – осторожно проговорил Петру. – Они просто лавиной обрушились на нас… А что вы сами думаете об этих смертях?

В глазах Милицы отразились противоречивые чувства. Она пристально посмотрела на сына.

– Я опасаюсь додуматься до чего-то ужасного. Если самое невероятное окажется правдой, то наша вера серьезно пострадает. Я слушала, как говорит пристав, и его горячее убеждение было мне близко. Он вполне мог оказаться прав.

«О да. И теперь его коченеющее тело оберегают от озлобленных крестьян, жаждущих разорвать его на кусочки», – подумал Петру и вздохнул.

– Матушка, я попросил солдат и слуг быть настороже. Дом находится под охраной. Я отправил срочное письмо в Бухарест, чтобы попросить о должной защите для нас и окрестных деревень. Боюсь, ситуация принимает непредсказуемый оборот.

Она остановила на Петру встревоженный взгляд.

– Тебе что-то известно, о чем ты не хочешь пока говорить мне? – догадалась она. – Но прошу, если это касается нашей семьи… Погоди, ты поэтому так торопишься снова уехать?

Он вымученно кивнул.

– И да, и нет. Поверьте, я не хочу оставлять вас.

Милица решительно отложила книгу, взяла руки сына в свои и потребовала все объяснить, пообещав, что, какой бы ни была пугающей или неприятной новость, выдержит ее. Петру знал, что матушка сильная и волевая и что бо́льшую часть жизни ей приходилось терпеть боль, которая закалила ее. И он решился рассказать все с самого начала, упомянув неизвестный гроб, видения Елены и священника, оставив напоследок откровения о кузене, но, замечая, как бледнеет лицо матери, изо всех стал старался избежать страшных подробностей. То, как ошеломленно она смотрела на него, заставляло Петру мучительно страдать. В конце она поднесла ладонь к его лбу и взволнованно сказала:

– Петру, сынок, почему ты раньше молчал? Ты желал уберечь меня? Но если все это правда…

Милица пошатнулась, зажмурилась и поднесла ладонь ко рту.

– Простите меня, бога ради! – запальчиво произнес он. – Я просто не хотел вас пугать.

Милица потрясла головой, но тут же взяла себя в руки.

– Это настолько шокирует, что требует осмысления, но все это позже. Сынок, мы справимся и с этой бедой, что бы ни случилось. Главное – оставаться опорой друг другу.

Она ободряюще сжала его ладонь, а Петру поклонился и поцеловал ей руки.

– Матушка, милая, сделаем вот как: мы дождемся госпожу Лагоста и ответа из Бухареста. Я хочу убедиться, что вам не угрожает опасность. И только потом поеду в лечебницу. Вы правы. Тетя София присмотрит за Еленой, как и профессор Ковач. Надеюсь, с моей невестой не случится ничего дурного, пока меня нет. Уповаю на Божью милость, и пусть Он не оставит нас в столь мрачные дни.

Краем глаза Петру увидел в окне приближающийся темный экипаж, следом за которым двигался траурный катафалк, в котором надлежало доставить тело Адриана в Тырговиште. Предстояло пережить еще много тяжелых минут, но Петру горячо взмолился небесам, как никогда этого не делал прежде, чтобы они проявили благосклонность и защитили его семью.