Профессор Ковач поспешно шел по светлому коридору, заставленному горшками с цветами и апельсиновыми деревьями. На скамеечках вдоль стен расположились некоторые из его подопечных, читая книги. Сегодня снова стояла дождливая, довольно прохладная погода, поэтому в лечебнице царило особое оживление, так как пациенты не могли выйти, чтобы посидеть на террасе или в парке. Профессор гордился тем, чего ему удалось добиться за эти годы. Казалось, он вложил душу в предприятие всей своей жизни, и ему отчаянно хотелось помочь каждой несчастной душе, попавшей сюда. Он не стеснялся напоминать властям о необходимости достойного содержания лечебницы, тогда как о себе – никогда. Профессор вдохновлялся собственными идеалами и принципами, которые считал непоколебимыми, думая о собственном удобстве в последнюю очередь.

Последний год, пожалуй, был самым удивительным в его практике. Столько интереснейших случаев, о которых можно написать огромное количество научных работ! Профессор надеялся, что судьба подарит ему еще много лет жизни, чтобы он успел закончить все свои труды, ведь это могло помочь и его последователям.

Особенно его мысли занимали двое, между которыми не могло быть, да и не было никакой явной связи. Насколько было известно профессору, госпожа Рошу и отец Ботезату никогда не встречались. Но при этом выяснились удивительные подробности, которые раскрыли они сами – случайно или намеренно. Интересно было и то, что Ботезату делился с профессором, пребывая в осознанном состоянии, а вот Елена – напротив. Она совсем не помнила, что открыла профессору во время полусна, и была взволнована тем, что он ей рассказал.

Профессор Ковач перебрал все возможные варианты подобного совпадения: допустим, Елена могла что-то услышать о Ботезату, когда о нем разговаривал медперсонал. Но, с другой стороны, у них не было принято вслух и прилюдно обсуждать других пациентов. Могла ли она заметить какие-то записи, лежавшие у него на столе? Но профессор всегда старался быть предельно осторожным в данном вопросе, оберегая сведения и истории болезней от чужих глаз.

Ботезату последние дни был особенно задумчив. Он целыми днями перебирал свои наброски, эскизы или разглядывал стены, покрытые рисунками от пола до потолка. По его словам, все эти образы внушались ему посредством видений, которые являлись ему многие годы. Ботезату верил, что избран для особой миссии и что, если бы его отпустили, снова вернулся бы на истинный путь, к которому его призвали. Из чего профессор Ковач сделал неутешительный вывод, что Ботезату продолжает пребывать в тисках собственных иллюзий.

Но тогда каким образом эти иллюзии столь странным образом перекликались с видениями Елены? Профессор терялся в догадках.

Он постучал в комнату госпожи Рошу и приоткрыл дверь, заглянув внутрь.

Елена стояла перед окном и не отрывала внимательного, изучающего взгляда от птицы. Той самой черной большой птицы, что уже несколько дней кружила вокруг лечебницы.

Профессор Ковач окликнул ее, но девушка не обернулась. Он осторожно приблизился и заглянул ей в лицо: ее глаза снова были полуприкрыты, точно она находилась в состоянии полусна.

– Вы слышите меня? – позвал он, и Елена медленно кивнула. Птица же не мигая уставилась на него, вызвав странное чувство тревоги. – Присядем? – попросил он, аккуратно беря девушку под локоть.

Она подчинилась. Движения ее были неторопливыми, плавными. Лицо казалось совершенно спокойным, и лишь изредка по нему пробегала какая-то тень.

– Что вы видите сейчас? – спросил профессор как можно дружелюбнее, боясь взволновать ее.

Плотно сомкнутые губы разжались.

– Я вижу прошлое, – произнесла Елена голосом, который будто шел из глубины тела. – Оно беспокоит меня.

– Пожалуйста, поделитесь, – сказал он, доставая из кармана тетрадь и заточенный карандаш, готовясь записывать ее слова. – Вы видите что-то неприятное или огорчающее вас? Это связано с гибелью ваших родителей?

– Нет. Задолго до этого.

– Поясните, пожалуйста. Если я правильно помню, они погибли, когда вам было семь лет.

– Верно. Но были и иные события, которые привели меня туда, где я нахожусь сейчас.

– У вас есть какие-то более ранние воспоминания, связанные с чьей-то болезнью или смертью?

Елена кивнула.

– И кто это был? Из-за кого вы печалитесь?

– Это была я сама.

Карандаш замер в руке профессора, и он поднял непонимающий взгляд на пациентку:

– Простите?

Легкая улыбка коснулась ее губ:

– Долгое время я не знала об этом, но мне начали показывать то, что случилось очень давно. И это пробудило мою память.

Профессор ласково произнес:

– Госпожа Рошу, я все-таки не совсем понимаю вас. Почему вам кажется, что это были вы? Возможно, вы проецируете чужие воспоминания и впечатления на собственный опыт. У вас чуткая и ранимая душа. Она подвержена всякого рода воздействиям. Вы могли, скажем, прочесть какую-нибудь книгу, которая вас чрезвычайно впечатлила, и поверить, что речь идет о вас.

– О, хотела бы я, чтобы это было так, – с горечью усмехнулась Елена. Глаза ее по-прежнему были полуприкрыты.

Профессор тут же сделал себе краткую пометку «Одержимость собственными фантазиями» и продолжил: – Давайте уточним. Речь идет о некоем событии, которое произошло, когда вы были совсем маленьким ребенком? Младенцем, если позволите?

Ее брови удивленно дернулись, но она терпеливо пояснила:

– Я говорю о своей прошлой жизни. Я прожила относительно недолго и в конце концов погибла в возрасте двадцати двух лет.

Профессор устремил на Елену проницательный взгляд:

– Значит, вы убеждены, что жили в ином теле и переродились впоследствии, как в это верят, скажем, в индуизме?

– Я не сильна в религиозно-философских учениях, простите. – Она снова улыбнулась.

– Но христианство отрицает возможность переселения души. Вы ведь об этом знаете?

На лице Елены промелькнула растерянность:

– Может, и так. Но я всего лишь описываю собственные воспоминания, не опираясь ни на какую из религиозных доктрин.

– Интересно, интересно, – пробормотал профессор. – Тогда давайте с самого начала. Где вы родились в том, другом теле и кем вы были?

– Мои воспоминания туманны и обрывочны, подробности ускользают от меня. Раннее детство припоминаю крайне смутно, но чем ближе подбираюсь к моменту своей гибели, тем отчетливее помню. Могу сказать, что отец и мать были знатного происхождения. Наш дом находился у самой границы Молдавского княжества с Валахией. Отец часто бывал при княжеском дворе по долгу службы, хотя любил уединенную жизнь вдали от него. Он всячески пытался уберечь нас с матерью от возможных последствий, которые бы неизбежно настигли нас, если бы мы перебрались в столицу. Румынии, какой мы знаем ее сейчас, тогда не было. Власть валашских князей была так слаба. Они были вынуждены метаться то между турками, то между венграми. Словом, мы жили в самом центре военных и политических интриг.

Признаться, меня вовсе не прельщал пышный княжеский двор. Я тоже любила нашу относительно спокойную и уединенную жизнь, хотя по мере взросления все чаще слышала тревожившие разговоры о том, что моей судьбой интересуются при дворе. На меня уже смотрели как на будущую невесту, которая должна исполнить свой долг перед родом и выйти замуж, соответствуя своему положению. Мысль о том, что придется покинуть родной дом, тяготила, ведь я не знала, что меня ожидает. Было принято, что о свадьбе договариваются родители жениха и невесты, и я с беспокойством расспрашивала отца, как скоро это случится. Видя мои сомнения и испуг, он смеялся и уверял, чтобы я не переживала. Отец нежно меня любил, как и матушку, а я была слишком счастлива в отчем доме, чтобы желать покинуть его.

Я располагала некоторой свободой и наслаждалась ею. С поздней весны по раннюю осень наш край превращался в прекраснейшее место на свете. Так мне казалось. Я объездила верхом все наши земли, впрочем опасаясь забираться куда-то дальше. Отец всегда просил меня быть осторожнее и брать с собой слуг, ведь одинокая молодая девушка, разъезжающая по поросшим лесами горным склонам, могла стать жертвой разбойников. Да и не принято было, чтобы девицы появлялись где-то вне дома без сопровождения. Я понимала это и старалась делать так, чтобы обо мне не приходилось тревожиться.

Если я верно помню, мне минуло семнадцать лет, когда произошло то, что повлияло на мою судьбу. Был самый конец лета. Поля колосились золотом пшеницы, созревал сладкий, сочный виноград – всюду шла уборка урожая. По своему обыкновению, я отправилась верхом вдоль реки, чтобы подняться на горный склон и полюбоваться окрестностями с высоты. Со мной поехал один из слуг, как это часто бывало прежде.

Летом можно было не особенно опасаться диких животных, потому что в это время в лесах полно добычи. Моя лошадь легко неслась вскачь, преодолевая подъем, а позади на некотором расстоянии следовал слуга. Внезапно я услышала его пронзительный крик, полный ужаса. Обернувшись, я заметила, как на лесную тропу выскочило несколько огромных волков, кинувшихся за мной. Лошадь от испуга взвилась на дыбы, и от неожиданности я едва удержалась в седле, но тут же она сорвалась с места и понесла меня прочь. Бедный слуга пытался громкими криками отвлечь внимание хищников на себя, но безуспешно.

Хотя я и надеялась на быстроту своей лошади, в лесу от волков скрыться гораздо труднее, чем на равнине или в поле. К несчастью, лошадь понесла меня прямо к утесу. Мы едва избежали падения вниз, успев задержаться на самом краю обрыва. Я сразу спрыгнула с лошади, чтобы держать ее за уздцы. Бежать было некуда, и волки медленно подступали все ближе. Кажется, я и сейчас слышу их хриплое дыхание, вижу, как щелкают зубы и горят голодные глаза.

За поясом у меня был острый нож, и я извлекла его, хотя понимала, что почти ничего не смогу сделать, чтобы защититься. Когда один из волков хищно оскалился и присел перед прыжком, раздался громкий голос.

Сперва я подумала, что мне это показалось от чрезвычайного волнения, но потом на краю леса, где начинался утес, разглядела перепуганного слугу, несколько воинов и незнакомого молодого всадника на черном коне. Он во весь опор мчался к нам. Я закричала, чтобы он проявил осторожность, но потом мне удалось увидеть лицо всадника, и я невольно удивилась его сосредоточенности и спокойствию. Оно не было особенно красивым, не обладало тонкими чертами, но благодаря сочетанию жесткости и уверенности в нем чувствовалась неуловимая притягательность и внутренняя сила. Самое поразительное – на лице не отразилось и тени сомнения или страха. Зеленые глаза горели тем же диким огнем, который был во взгляде волков. Всадник был средоточием скорости, ловкости и отваги. Он быстро соскочил с коня и решительно направился прямо к нам.

Я чуть не задохнулась от страха за его жизнь, не понимая, как он собирается действовать, ведь у него в руках не было никакого оружия. Волки – огромные, свирепые – обернулись, услышав приближение всадника. Видно, они, как и я, были несколько растеряны и поражены столь дерзкой напористостью и бесстрашием, но в следующий миг один из волков зарычал, припадая к земле, готовясь напасть, а следом за ним ощетинились и прочие. Незнакомец в черном решительно вытянул руку вперед и, к моему полному удивлению, заговорил с волками на неизвестном мне языке. Иногда будто слышались знакомые слова, но я была так испугана и потрясена, что мысли в голове путались и смысл фраз остался для меня непонятен. Позднее я узнала, что это язык, на котором говорили древние даки.

Именно в тот миг я впервые испытала странное чувство и заметила очертания распростертых красных крыльев, тень которых накрыла нас обоих. Повеяло промозглым холодом, несмотря на то что стояло теплое лето. Тогда я была убеждена, что мне это показалось от чрезмерных переживаний. Интонация незнакомца была довольно властной и требовательной, голос звучал все громче. Я стояла как завороженная, слушая эту речь. Она звучала как колдовское заклинание или призыв к неведомым силам, отчего у меня по телу пробегала дрожь. Я заслушалась, очарованная грозным голосом незнакомца, и опомнилась, когда волки, огрызнувшись на него, недовольно сорвались с места и бросились в лесную чащу.

Я была слишком поражена, чтобы спросить хоть что-нибудь. Суровое лицо незнакомца смягчилось ласковой улыбкой. Он принялся расспрашивать, не пострадала ли я. Мой нож показался мне жалким, и я тотчас убрала его в ножны. Слуга также оказался рядом, причитая и восхваляя небеса за мое чудесное спасение. Придя в себя, я принялась благодарить своего спасителя.

– Прошу, скажите, кто вы, чтобы я и мои родные могли молиться за вас, – сказала я робко.

Он устремил на меня пристальный взгляд, в котором уже погас тот свирепый огонь, приведший в замешательство, и назвал имя, которое позже станет олицетворением страха и ужаса для многих людей. Но тогда я услышала его впервые и, лишь рассказав об этом родителям, по выражению их лиц и тому, как они переглянулись, поняла, что им известно куда больше. Впрочем, несмотря на это, признательность родителей за мое спасение была безграничной. С некоторым сожалением я вспоминала о столь скорой, но запоминающейся встрече с валашским принцем и не предполагала, что это был далеко не конец нашей истории.

Как-то меня позвали в зал, где обычно принимали важных гостей, и каково было мое удивление, когда я увидела своего спасителя! Я думала о нем постоянно, как и о той властной силе, что окружала его и подчиняла себе диких животных. Это был самый необыкновенный человек, которого мне доводилось встречать. После обеда в его честь нам было позволено прогуляться в саду, и он спросил у меня, хочу ли я видеться с ним и в дальнейшем. Я затрепетала от этих слов, обещавших нечто большее и значимое, но ответила, что это будет зависеть и от решения родителей, которых мне не хотелось бы огорчать. Хотя их радушный прием наводил на мысль, что они не станут возражать.

Так и случилось. Влад стал частым гостем в нашем доме, и до меня то и дело доносились противоречивые слухи. Кто-то отзывался о нем дурно, кто-то – с почтением. О нем говорили как о бесстрашном и решительном воине, суровом, беспощадном, но справедливом. Отец уважал его за это, а еще упомянул, что молдавский господарь поддерживает Влада и потому не станет препятствовать нашему браку. Я опешила: оказалось, что валашский князь уже спросил позволения посвататься ко мне.

Как я уже говорила, это было крайне непростое время. Христианский мир не мог оправиться от потрясшей его вести о взятии турками великого Константинополя и безжалостном разграблении его за несколько дней, и теперь приходилось еще и мириться с внутренними распрями. Венгрия, Турция и Польша тяготели над нами, и господари Валахии и Молдовы были вынуждены считаться с их мнением, то присягая на верность, то обходя противника хитростью, с помощью силы или подкупа. Сегодняшние друзья могли обернуться соперниками уже завтра. Чтобы выжить в обстановке непримиримой вражды, интриг и предательств, нужно было обладать поистине дьявольским умом, изворотливостью и смелостью, способностью принимать непростые решения и уверенностью в своих действиях. Кроме того, нужно было уметь привлекать на свою сторону людей и заставлять их поверить, что любые действия, направленные на благо страны, оправданы, даже самые невообразимые или жестокие.

До меня доходили тревожные новости. Влад был вынужден оказывать сопротивление бывшим покровителям и искать новых соратников, и на долгое время мы оказались разлучены. Но к тому времени я уже знала, что он умеет добиваться своего, и спустя год томительного ожидания нам стало известно, что Владу удалось свергнуть своего родственника – Владислава II из рода Данешти – и вернуть себе законный трон, чтобы стать истинным и единственным правителем Валахии. Надолго ли? Понимая, как переменчива бывает судьба валашских господарей, я лишь надеялась увидеть его живым и невредимым.

Я влюбилась в прекрасный образ сильного и храброго воина, защитника, который должен был стать моим мужем. И потому без колебаний ответила согласием, когда он предстал передо мной. Влад стал еще более сдержанным и суровым: я чувствовала, что испытания сделали его характер тверже железа. Но когда он смотрел на меня, ледяной взгляд теплел, и я не могла противостоять ему. Первое время я была ослеплена огнем этих глаз. Я знала, что чувства Влада были искренними и глубокими. Позднее мне не раз пришлось убедиться, что он мог как отчаянно любить, так и люто ненавидеть. Заслуживших его доверие он награждал и проявлял к ним всяческую благосклонность, но упаси бог перечить Владу или выступить против: ярость его сметала все на своем пути, а необузданная жестокость не знала границ.

Мы познали невыразимое счастье, хоть и не на слишком долгий срок. При огромном стечении народа Влад был миропомазан на правление в соборе Тырговиште. Когда это произошло, над ним скользнула знакомая тень, принявшая очертания распростертых крыльев, но, видно, мне от усталости просто показалось: церковь была заполнена людьми, а жар горящих свечей усиливал духоту.

Несмотря на видимое почтение и приветственные возгласы толпы, Влад опасался предательства бояр, как это неоднократно случалось. К тому моменту он уже знал, кто был повинен в гибели его отца и мучительной смерти старшего брата, и показал, каким мстительным и беспощадным может быть. Влад созвал самых именитых бояр с их семьями и в разгар пышного пира спросил, отчего так много валашских правителей сменилось на их веку. Захмелевшие гости растерялись, заметив гнев на его лице, и тут же поняли, что не дождутся от него пощады. Расправа была скорой и кровавой. Меня не было на том пиру, но слухи о страшных казнях достигли и моих ушей.

С тех пор такие показательные казни стали привычным делом. Если я еще хоть как-то могла понять желание Влада отомстить за смерть близких, то в дальнейшем подобные поступки вызывали все бо́льшие оторопь и ужас. То, с какой любовью и нежностью Влад относился ко мне и нашему новорожденному сыну, противоречило тому, как он велел поступать с провинившимися. Я не могла без содрогания слушать страшные вести и с прискорбием замечала необратимые изменения: он становился все более угрюмым и жестоким, не щадя никого вокруг. В моем сердце еще жила любовь. Всякий раз я пыталась отыскать в себе понимание, но это становилось все труднее. Влад уже не скрывал от меня кошмарных злодеяний, но упрямо повторял, что вынужден так поступать, чтобы защитить себя и нас, а также родной край от внешних и внутренних врагов. А мне порой казалось, будто он превратился в одержимое кровью чудовище, которое жаждет убивать, чтобы насладиться агонией своих жертв.

Меня стали преследовать кошмары: я тонула в чужой крови, видела извивающихся на кольях людей, наблюдала, как провинившихся варят заживо, сдирают им кожу, сжигают их и творят такие безумства, от которых можно сойти с ума. Всех, кто хоть как-то отступал от закона или мог показаться преступником или предателем, ждала лютая смерть. И к тому же проклятая красная тень всюду преследовала нас. Взмах невидимых крыльев обдавал меня ледяным дуновением, и я не знала, куда деться от мучительных стонов и криков, от которых просыпалась посреди ночи.

О Владе говорили, что он правит железной рукой – беспощадно и жестоко, но его так страшились, что в стране почти прекратились воровство и кражи. Точно беспокоясь о своей душе, он жертвовал на строительство храмов и монастырей, но я боялась, что этого недостаточно, чтобы заслужить спасение.

А потом Влад осмелился бросить вызов турецкому султану – отказался платить дань в виде золота и лучших коней. Но больше всего разъярило его, что султан Мехмед потребовал отправить в Турцию пять сотен юношей и мальчиков, которые должны были пополнить со временем турецкое войско. Влад, чувствующий себя полноправным правителем Валахии, решил дать отпор туркам любой ценой. Он сделал вид, что согласен с требованиями, а сам начал тайно собирать силы и искать новых союзников. Венгерский король выдвинул одно из условий, которое ускорило мою гибель, но тогда я еще об этом не знала.

Турки заподозрили неладное, и зимой турецкое войско подошло к крепости Джурджу, где послы ожидали Влада с обещанной данью. Вместо этого они были неожиданно атакованы валашским войском и разбиты. Голову турецкого посла валашский господарь отправил в дар венгерскому королю, чтобы развеять его сомнения. Узнав об истреблении своего войска и казни послов, султан пришел в бешенство и велел готовиться к военному походу. Мехмед задумал использовать родного брата непокорного господаря – Раду, ставшего смертельным врагом Влада.

Это была еще одна затаенная, глубокая боль моего мужа, причинявшая ему душевные страдания, которые он никогда не показывал. Влад испытывал вину из-за того, что не уберег младшего брата от притязаний турецкого султана. Но выбор был сделан. Раду обещали желанный валашский трон, но для этого ему требовалось убить брата. Влад умел усмирять чувства и не терпел предательства. По его решительному лицу я видела, что он готов идти до конца, чтобы защитить нас от любой угрозы.

Поначалу казалось, что сам Бог на нашей стороне. Влад не щадил ни себя, ни других, чтобы извести турецкое войско. Валахи оставляли туркам выжженную землю, отравленные колодцы, опустошенные села, чтобы враг почувствовал, насколько негостеприимной может быть Валахия. На турок нападали ночью, неожиданно, смело и отчаянно, бросаясь в бой, словно он был последний. Враги терялись: они плохо знали здешние леса и горы, а кроме того, кипевший холодной яростью Влад велел насаживать на колья пленных и оставлять на пути шествующего турецкого войска для устрашения. Вид сотен изувеченных тел приводил в замешательство турок, и слава Влада III Цепеша, Колосажателя, крепла. Его считали воплощением дьявола и злого, ненасытного духа, который упивался мучениями своих жертв.

Раду пошел на хитрость. Он начал искать сторонников среди местного населения и бояр. Люди устали от войн и кровопролития, и он стал увещевать их, переманив многих на свою сторону. Влад чувствовал себя преданным прежними сторонниками и, ослепленный желанием мести, беспощадно карал изменников. Но все казалось напрасным.

Я с сыном с волнением ждала Влада в неприступной крепости на горе, которую взять было почти невозможно. Ночью он сумел пробраться туда незамеченным и, несмотря на мои страхи, уверил, что нашел способ расправиться с султаном. Мой муж походил на дикого зверя, загнанного в ловушку, был страшен в ярости и желании покарать предателей. При этом, когда обнимал меня, снова превращался в любящего мужчину, его злость таяла, а я тешила себя надеждой, что Бог услышит нас.

Следующим днем, спустившись в приемный зал, я услышала, как Влад разговаривает с доверенным слугой. Они говорили, что нет иного выхода, кроме как принять предложение венгерского короля, которое Влад сперва отвергал. С ужасом я поняла, что условием была женитьба Влада на сестре короля, чтобы связать их узами родства. Так Валахия будет больше покорной венгерской короне. Слезы хлынули у меня из глаз. Судя по словам Влада, он был настроен решительно. Но чтобы снова жениться и спасти страну от турок, Влад не мог быть уже обременен брачными узами.

Все поплыло перед моими глазами, я зашаталась и чуть не упала. Мое разбитое сердце обливалось кровью: я вспомнила, как Влад спас меня от волков, как он любил меня. А теперь он готов был отказаться от нашей любви? Невыразимая горечь омрачила мой разум. Часть меня понимала, что Влад, вероятно, вынужден пойти на это и не желает причинять мне боль, но я не знала наверняка.

Теперь мое присутствие, казалось, только мешало ему.

Тогда я услышала тихий, вкрадчивый голос, убеждавший, что любовь Влада ко мне угасла и что он пойдет на любые жертвы, чтобы одержать победу над турками и вероломным братом. Я с ужасом и болью воскрешала в памяти те деяния, которые совершил Влад, чтобы править железной рукой. Он не прощал никому слабости, как и самому себе. И в тот миг я с печалью осознала, что он пожертвует всем ради своих намерений.

Он был не из тех, кто отступает, и не из тех, кто сожалеет о содеянном. Но я так беззаветно любила мужа, что готова была отступить, если он захочет. Тем более когда над Валахией простерлись турецкие знамена, а любая жертва ради спасения родного края была оправдана. Я пыталась себя убедить в этом, изнемогая от душевной боли и страха за участь сына. Впрочем, он был наследником Влада, его опорой. Он вырастит из сына достойного и сильного мужчину. Какой же путь выберет Влад, чтобы избавиться от меня? Яд? Нож? Или все же позволит уйти в монастырь, и тогда я смогу видеться с сыном?

Я медленно побрела прочь, с видимым хладнокровием размышляя о предстоящей вынужденной разлуке, но перед глазами все кружилось.

Тень красных крыльев распростерлась надо мной и накрыла с головой. Коварный шепот становился все громче, охватывал все мое существо. Я оперлась дрожащей рукой на холодную каменную стену и почувствовала под ладонью что-то мокрое. Ничего не понимая, я поднесла руку к свету и различила липкие красные разводы. Подняв голову и присмотревшись, я с ужасом поняла, что стены сплошь покрыты мелкими кровавыми каплями, которые набухали, проступая сквозь камень, и медленно стекали вниз. Красные ручейки бежали по старой кладке, собирались в журчащие потоки и заливали пол. Я брела в багровом мареве, подол платья насквозь промок и потяжелел. Шепот в голове сменился криками о помощи, отчаянными мольбами и рыданиями. Множество незнакомых голосов слились в оглушающий, надрывный плач, который я не могла выносить. Тысячи загубленных душ взывали о помощи, я не знала, куда деться от них. Чтобы хоть как-то избавиться от удушающего запаха крови, я поднялась на самый верх башни, чтобы вдохнуть чистый горный воздух.

Солнце уже касалось гор, заливая багряно-золотым светом их устремленные к небу вершины. Внизу шумела река, блестели под закатными лучами мокрые от воды камни. На мгновение мне стало легче, я замерла от созерцания этой дивной, грозной красоты. Крепость Поенари стояла на самой вершине горы, откуда хорошо просматривались ущелья и крутые скалы, как и единственная дорога, ведущая к ней. Эти толстые, крепкие стены возвели и укрепляли валашские владыки, чтобы защищать свои земли от вражеских притязаний. Далеко внизу на другом горном склоне я разглядела турецкое войско: в лагере шла подготовка к атаке.

Вид вражеской армии снова напомнил о замысле Влада, и я отчетливо ощутила, как плотные огромные крылья охватывают меня, а тихий шепот напоминает, что мое время на исходе.

«Ничего не бойся, – говорил он, подталкивая меня к краю. – Больше не будет ни боли, ни страха. Ты только уснешь… Иди без промедления…»

Как во сне, я ступила на широкий каменный парапет. Поросший сухими деревьями и кустарником склон выступал внизу, и где-то там изгибалась быстрая река. Несмотря на то что голос убеждал скорее решиться и отбросить сомнения, слабый голос разума теплился во мне, хотя шепот старательно пытался его заглушить.

Я словно очнулась на миг, преодолев это зыбкое, коварное забытье, испугавшись того, на что обрекаю себя.

«Ты спасешь всех! – закричал голос, становясь все более жестким. – Спасешь любимых! Только сделай шаг вперед!»

Дверь с треском распахнулась, и на пустынной площадке показался Влад… Я отчетливо увидела за его спиной знакомую красную тень с когтистыми лапами. Но даже не это испугало меня. Грозное лицо его исказилось до неузнаваемости, превращаясь в свирепый волчий оскал. В следующий миг на месте рослого, крепкого мужчины я со страхом различила крупного черного волка, оскалившего пасть. Я будто снова оказалась на краю утеса, загнанная в угол. Волк с рычанием подступал все ближе. Его намерения стали ясны. Я бросила отчаянный взгляд на уходящее солнце, прощаясь с ним.

Это был последний день, когда я видела его…

Елена вздохнула и перевела дыхание. Щеки ее блестели от слез, но внешне она казалась совершенно спокойной и по-прежнему пребывала в состоянии полусна. Профессор Ковач, не позволявший себе вставить и слова, чтобы не помешать пациентке, подождал еще минуту, ожидая, что, возможно, она захочет добавить что-то еще.

«Удивительно, – подумал он. – Бедняжка явно чрезмерно увлеклась чтением книг по истории, осталась под впечатлением от прочитанного, но, к несчастью, спроецировала чужие воспоминания на себя. Случай непростой…»

Он тут же вспомнил о Ботезату и нахмурился.

– Елена, что же произошло потом? – осторожно спросил профессор. – Этот сон… Эта ваша жизнь, она закончилась именно там, где стоит старая крепость?

– Насколько я помню.

– Но что там есть, после смерти? – любопытствовал профессор. – Где вы были?

– Там ничего нет. Пустота, страх и забвение. И вечное терзание о свершенном – в наказание за самоубийство.

– Тем не менее, если верить в то, что ваша душа вернулась, что это означает?

– Срок наказания истек. Несчастная девушка повредилась рассудком и приняла смерть. Сумасшествие – своего рода лазейка. Возможность переродиться после понесенной кары, потому что безумные люди не понимают, что творят. Кроме того, было заключено соглашение. Об этом я узнала там же.

– Потрясающе… – пробормотал профессор. – Что за соглашение?

– Вы ведь не верите мне, профессор, – усмехнулась Елена. Тон ее стал ровным, безжизненным. – Вы смотрите на меня как на пациентку психиатрической лечебницы, думая, что это лишь очередные фантазии.

– Но вы ведь сами приехали ко мне за помощью, – мягко заметил профессор Ковач. – И я готов оказать ее вам…

– Я направлялась сюда, будучи убежденной, что схожу с ума. Все эти сны, видения из прошлого… Тогда я не понимала, что это случилось на самом деле. А теперь мне все стало ясно. Память вернулась ко мне, и я потрясена тем, что увидела.

– Ваше потрясение мне совершенно понятно, – сказал профессор, с сочувствием и жалостью глядя на Елену.

– Жаль, что вы не воспринимаете мои слова всерьез, – с легкой грустью заметила девушка.

– Ошибаетесь! Каждое слово моего пациента имеет важное значение. Ведь это должно привести к скорейшему исцелению.

– Мне стало гораздо лучше, когда я приняла происходящее как истину.

– Замечательно! Тогда нам не о чем беспокоиться, и вы скоро придете в себя! – Профессор старался говорить миролюбиво, чтобы не расстроить или не рассердить пациентку, а сам кратко приписал на полях: «Совершенное отрицание реальности. Глубокое погружение в другую личность. Требуется пересмотр терапии». – Теперь мы знаем, отчего вы так боитесь высоты. Вам ведь часто снилось, что вы падаете в пропасть. Ваш разум, защищаясь, пытается выстроить определенную логическую цепь событий, исходя из ваших видений, в которые вы поверили. Признаюсь, ваш рассказ выглядел довольно убедительным, и я уверен, что найду похожие исторические события, имевшие место в вашем повествовании.

– Это неудивительно, ведь я сама была их участницей.

Профессор, стараясь скрыть явную озабоченность словами пациентки, улыбнулся.

– Безусловно. Что ж, я благодарен за вашу откровенность. А теперь – отдыхайте.

Профессор поднялся из кресла, и, судя по легкой печали на лице, его что-то тяготило. Елена осталась на том же месте. Преисполненная необычайного спокойствия, она точно дремала полулежа, опираясь на подушки.

«Как жаль, – подумал профессор. – Пока нет никаких улучшений. Как раз наоборот…»

Перед тем как покинуть комнату, он бросил взгляд в окно. Черная птица внимательно глядела на него сквозь стекло, и, хотя профессор был уверен, что это любопытство вызвано странной привязанностью к пациентке, ему стало немного не по себе.