– Вы с ума сошли? – На растерянном лице Моэску отразилась целая гамма чувств. – Господин Синешти, уж от вас-то я такого не ожидал. Неужто вы и в самом деле хотите уверить меня в этом? Я понимаю, что вы чрезвычайно расстроены. Но это все равно чересчур!

Он возмущался, боясь, что Петру начнет убеждать его в своей правоте, как это бывает с безумцами. Однако лицо Петру выражало полное спокойствие.

– Понимаю, какое впечатление могли произвести на вас мои слова, и, признаться, недавно я был на вашей стороне. Более того, я всю жизнь придерживался мнения, что глупые суеверия, окружающие нас, – не более чем сказки и выдумки. И поверьте, я был бы последним человеком на свете, который бы захотел убедить кого-либо в обратном. Но произошло нечто, заставившее меня изменить своим собственным убеждениям. Хотя я вовсе не тот человек, который делает это с легкостью.

Пристав вздохнул и опустился в кресло, на которое ему любезно указал хозяин.

– Простите, господин Петру, мою вспыльчивость, но я настолько поражен, что совершенно растерялся.

– А вы вспомните те многочисленные облавы, которые вы устраивали, охотясь за бедными крестьянами, желавшими исполнить свой долг перед усопшими. Они верили, что нельзя допустить распространения жуткой заразы, которая всегда была у нас перед самым носом. Мы думали, что дело, скажем, в неизлечимой болезни, в злом умысле некоторых лиц или в массовом помешательстве, но оказалось все гораздо хуже: есть вещи, которым трудно найти объяснение, но они существуют. Неужели в вашу голову ни разу не закрались подозрения, что это возможно?

Пристав сложил руки перед собой и сделал отрицательный жест, полный негодования:

– Я и сейчас склоняюсь к мысли, что это какой-то заговор.

– Безусловно, это и есть заговор, но только не тот, о котором вы думаете. Я бы назвал это злонамеренностью. Это нечто гораздо более страшное, ведь если заговоры строят люди, их можно обнаружить и обезвредить. Но если вмешиваются силы, обладающие гораздо большей мощью и властью…

– Господин Петру, если бы я знал, для чего приеду сюда… я бы не стал тратить на это время, вы уж простите.

Петру, кивая, впрочем, не поддавался и продолжал пытаться подвести собеседника к нужной мысли:

– Скажите, вы отрицаете существование Бога?

Моэску округлил глаза, не зная, как ему реагировать на вопрос:

– Я опять вас не понимаю. Это вопрос, на который я имею право не отвечать. Это мое личное дело и убеждение.

– Что ж, вы правы. Тогда отвечу за вас. Если вы все-таки верите в Бога, но по каким-то причинам боитесь в этом признаться, опасаясь, что я пожелаю использовать эти сведения против вас, то не переживайте. Хотя в этом нет ничего дурного или предосудительного. Наши славные правители всегда поддерживали церковь, осознавали ее важность и влияние. Но я сейчас о другом. Если вы все-таки верите в Бога, значит, считаете возможным и существование дьявола. Неужели вы не можете допустить мысль, что есть огромное, могущественное зло, желающее овладеть как можно большим количеством несчастных душ, пусть даже и таким ужасным способом? Ведь злу все равно, как пополнять свои адские чертоги.

Пристав устремил на него пристальный взгляд и долго молчал, перед тем как ответить.

– Боюсь, – сказал он, растягивая слова, – что потеря близких, а также нездоровье вашей невесты слишком тяжело сказались на вас. Надеюсь, что хотя бы ваша матушка находится в добром здравии.

– Благодарю вас, надеюсь, что так, – ответил Петру и прищурился. – Вы ведь помните тот случай, когда мы сопровождали вас на деревенское кладбище? Помните оторванную кисть того существа?

Пристав пожал плечами:

– Безусловно. Она была отправлена в столицу, чтобы наши эксперты разобрались. Как раз сегодня жду отчет от них. Но, как я уже говорил, я уверен, что что всему виной некая преступная организация, занимающаяся медицинскими опытами над несчастными людьми и превращающая их в кровожадных монстров. Но все это делают люди, а не какие-то потусторонние существа. И эта версия из всех кажется мне наиболее убедительной, хотя я не могу признать, что все происходящее – в порядке вещей. И уж конечно, я не допускаю существования ни стригоев, ни вырколаков, или как вы там еще их называете… Мертвые не могут восставать сами по себе или по воле сверхъестественных сил! Вижу, у вас множество книг на полках. Боюсь, порой, начитавшись книг, можно нафантазировать себе что угодно. И если уж говорить о сверхъестественном, то «Франкенштейн» Мэри Шелли мне ближе, чем «Вампир» Полидори! Там хотя бы есть намек на вмешательство науки и силу прогресса.

Петру хмыкнул, постукивая пальцами по поверхности стола:

– А знаете, я был уверен, что вы не поверите мне, поэтому так спокоен. Более того, я понимаю ваши сомнения. Думаете, мне не близки мысли о силе и важности прогресса? О важности повсеместного внедрения электричества? О том, что стране нужны железные дороги и паровые машины? Я тоже не верил в существование потустороннего, пока не увидел его собственными глазами. И там не было никакой науки или признаков научных экспериментов. Это было чистое зло. Мертвая плоть восстала, чтобы пожирать других во тьме, пользуясь своим могуществом.

– Знаете, что я думаю? – Судя по тону Моэску, его терпению пришел конец. – Господин Адриан, может, и покинул свой гроб, и я допускаю, что он напал на вас, желая убить, так как был совершенно растерян и напуган. А вы, вместо того чтобы успокоить беднягу, впавшего в летаргический сон, добили его.

Хозяин дома с возмущением уставился на него:

– Полагаете, я способен на бессердечное убийство моего лучшего друга? И не убедился в том, что ему нельзя помочь? Я ведь вам уже рассказал, что также заподозрил воздействие летаргического сна, но мое мнение изменилось, после того как Адриан пожелал вцепиться мне в глотку и выпить мою кровь.

– Ну как вы могли быть в этом уверены, если этого не случилось? Я не вижу на вашей шее никаких серьезных отметин или ран, – не сдавался пристав.

– Этого не случилось, потому что подоспели мои слуги и один из ваших солдат, слава богу, – парировал Петру. – И если бы вам довелось присутствовать в тот момент, у вас бы не осталось ни капли сомнений. На моих глазах у Адриана выросли огромные заостренные волчьи клыки, а лицо обрело маску зверя!

– В темноте вам могло это попросту померещиться, – развел руками Моэску, и Петру устало выдохнул.

– Это был вампир! Стригой! Порождение ада, если хотите! И, клянусь, я бы не хотел в это верить, но так уж случилось!

Пристав откинулся в кресле, на лице его отразилось страдание.

– Господин Петру, – простонал он, – меньше всего мне хочется арестовать вас и ваших слуг, но я давал клятву и не могу принимать ваши слова всерьез. Что я напишу в отчете? Что Адриан обернулся чудовищем? После этого меня самого отправят в психиатрическую лечебницу.

– А вы этого опасаетесь?

– Нет. Я опасаюсь лишиться доверия, которое мне оказали, направив сюда. При этом мне очень хотелось бы поверить и вам. Я даже допустил бы вариант некой болезни, которая вызывает летаргический сон у такого количества людей или способна изменить облик человека, сказаться на душевном состоянии и заставить вожделеть крови. В это мне поверить проще, чем в то, что мертвецы могут ходить сами по себе.

Петру также начал терять терпение и всячески убеждал себя, что ему нельзя ссориться с важным чиновником, который может быть полезен в данном деле.

– Вас не смущает, что два человека исчезли из поместья? Мой кузен и сестра покойного? – Петру осмотрительно подбирал слова, не будучи готовым поделиться своей версией событий, понимая, что пристав точно примет его за сумасшедшего.

– Жандармерия занимается этим, – ответил Моэску. Впрочем, недостаточно уверенно. – Не сомневаюсь, что вскоре удастся их отыскать.

– Между прочим, когда мы пытались справиться с Адрианом, как я уже говорил, при этом присутствовал ваш подчиненный по имени Марку. Допросите его.

Спустя несколько минут Марку постучал в дверь кабинета и открыл ее, спрашивая дозволения войти. Пристав вперил в него пристальный, суровый взгляд и спросил:

– Известно ли вам, что бывает за лжесвидетельство? Напоминаю, что вы давали присягу. Вы должны говорить только правду. Итак, ответьте: что вы видели в ту ночь, когда погиб господин Адриан? Точнее, что случилось в ночь осквернения его тела? Где оно находилось сначала?

Солдат вытянулся по стойке смирно:

– Тело господина Адриана лежало в гробу в одной из комнат поместья, господин Моэску.

– Хорошо. Почему оно оказалось на террасе и как это произошло?

Тут солдат встревоженно переглянулся с Петру, но тот незаметно кивнул ему, и Марку продолжил:

– Дело в том, что господин Адриан сам поднялся из гроба. Поэтому нам пришлось ловить его.

– Когда вы поняли, что гроб пуст, вам пришло в голову, что там был живой человек?

– Никак нет, господин становой пристав.

– И почему вы так решили? Если он встал и ходил, то как он мог не быть живым?

Марку откашлялся:

– В каком-то смысле господин Адриан был живым, но душа покинула его. Ожило только тело.

– Как же это возможно? О чем вы? Или так вы описываете человека, очнувшегося от летаргического сна?

Желваки пристава так и заходили ходуном. Он едва сдерживал себя. Солдат, конечно, это заметил.

– Никак нет. Простите, господин Моэску. Но вы велели говорить правду. Господин Адриан не впадал в летаргический сон.

– А вы что, врач, Марку? Откуда вам знать? – Голос грозным эхом прокатился по кабинету, но солдат собрался с духом.

– Не нужно быть врачом, чтобы понять, что перед тобой – не человек.

– Бога ради! А кто? – закричал пристав, теряя терпение.

– Стригой.

Лицо Моэску приобрело непередаваемое выражение, глаза чуть не вылезли из орбит.

– Что вы сейчас сказали? Повторите-ка, – произнес он ледяным тоном, и Петру понял, как будет трудно его убедить.

– Стригой – ходячий мертвец, – бодро проговорил Марку. – Встает, чтобы пить кровь живых. Вампир, по-иному. Или упырь. Как хотите.

– Ах, вампи-и-ир? – протянул пристав, и в следующую секунду его кулак с грохотом врезался в стол с такой силой, что подпрыгнула чернильница, чудом не опрокинувшись. – Вы все за идиота меня держите? – прогремел он, багровея. – Марку, подать сегодня же рапорт. Вы будете разжалованы. О наказании вам сообщат позднее. Я вас всех излечу! – Он резко поднялся, трясясь от негодования. – Это общее помешательство должно быть остановлено любой ценой.

Петру с жалостью посмотрел на беднягу Марку, который стоял с каменным лицом, слушая, как его отчитывает начальник, но не произнес больше ни слова. Затем пристав велел солдату выйти за дверь, повернулся к Петру и покачал головой, вытирая вспотевший лоб.

– Вот чего я не ожидал, господин Синешти, так это того, что в такой тяжелый миг вы встанете на сторону этих заговорщиков, этих безумцев! Что прикажете мне с вами делать?

Петру смело встретил его сердитый взгляд:

– Делайте, что должны. У меня тоже есть обязанности.

– Безусловно! И вот что. Прошу вас не покидать поместье, пока идет разбирательство. Мне еще нужно поговорить с вами. Возможно, я приеду завтра утром, и мы обсудим, что делать дальше.

Он взялся за дверную ручку, но, помедлив, снова обернулся.

– Ведь вы могли просто оглушить господина Лагосту, – с отчаянием произнес он. – Связать, в конце концов. Но вы участвовали в убийстве, хотя и не наносили решающего удара, а теперь покрываете преступников. Как же так?

– Поверьте, если бы я мог обойтись этими средствами, я бы так и поступил, – с горечью ответил Петру. – Сами подумайте: как я мог желать убить своего лучшего друга? С какой целью? Это бессмысленно!

– За долгие годы службы мне доводилось видеть всякое, к моему огромному сожалению. Порой люди превращаются в чудовищ, сами того не желая. В переносном смысле, конечно, – добавил он поспешно.

Петру ничего не ответил, нахмурившись. Он понимал, что все его слова бессильны. Чтобы поверить в существование того, что отрицал годами, нужно столкнуться с этим лицом к лицу. Он знал это по себе.

Скромный черный экипаж с клеймом жандармерии и военного ведомства Бухареста несся по дорожным ухабам. Солдат, сидевший на ко́злах, подгонял лошадей. Господин Моэску велел вознице как можно скорее доставить его в деревню, кипя от негодования, и тот предпочел не сердить пристава лишний раз.

Все кругом – лжецы, предатели! Любители сказок, чья фантазия перешла все мыслимые пределы. Если бы обходилось без преступлений – да пусть хоть с утра до ночи сочиняют свои нелепые небылицы! Но дело обстояло гораздо серьезнее.

Конечно, Моэску был крайне разочарован в господине Синешти. Как он надеялся на него, как ему доверял! И такой досадный промах! Ну ничего. Он еще выведет всех на чистую воду.

Экипаж с грохотом влетел в деревню и все же замедлился: возница опасался, что под копыта лошадей могут попасть местные. Не хватало еще этим подлить масла в огонь. Деревенские и так смотрят с ненавистью и презрением и только мечтают, как бы поквитаться с суровым чиновником из столицы.

Лошади остановились у дома, в котором жил пристав. У входа, как обычно, стояло двое-трое солдат, остальные несли патрульную службу, но несносные крестьяне улучали момент, чтобы провернуть свои грязные языческие делишки, которые прикрывали поклонением единому христианскому богу. Моэску был убежден: церковь не поощряла ничего подобного. Вменяемые святые отцы не устраивали проповедей о мороях и стригоях, сбивая с толку и без того безграмотное население. Жаль, ему больше не предоставили копий бесед того профессора с сумасшедшим Ботезату. Они показались ему довольно любопытными. И пожалуй, стоило направить новый запрос в судебный участок. Даже если они станут упираться. Он отыщет способ надавить на профессора. В конце концов, он не делает ничего дурного! Моэску даже испытывал раздражение, что каждый раз приходится преодолевать какие-то бюрократические препятствия и терпеть всякого рода проволочки. Именно потому в стране и не могли навести порядок должным образом. По его мнению, все нужно было делать гораздо быстрее. Тут бы пригодились еще несколько управленческих реформ.

Впрочем, хмурое настроение пристава несколько улучшилось, когда один из солдат передал ему запечатанный пакет. Он вскрыл печать и извлек долгожданный отчет касательно той уродливой лапы мерзкой твари, бывшей когда-то человеком.

Внимательно ознакомившись с изложенным, Моэску зашагал взад-вперед, нервно кусая губы. Из угла, обвешанного белыми с красной вышивкой рушниками, на него взирали лики святых. В их изучающем и строгом взгляде ему привиделась насмешка.

«Ты близок к разгадке, – словно говорили они. – Достаточно ли в тебе силы духа и веры, чтобы принять неизбежное?»

Нет, Моэску еще не был к этому готов. Как и не был готов принять крушение собственных убеждений. Он еще поборется за установление явных фактов! Он им всем докажет!

В порыве негодования пристав так задумался, захваченный бурным потоком мыслей, что чуть не поставил стакан с водой мимо стола, но вовремя спохватился.

Из отчета следовало, что оторванная кисть определенно принадлежала человеку. Загвоздка заключалась в том, что человек был давно мертв, когда пуля угодила в запястье и оторвала кисть. Но при этом проведенные химические опыты над взятыми образцами тканей и мышц показали слабые реакции, которые свойственны только живым! Казалось, будто кисть все еще способна функционировать, несмотря на то что были видны явные признаки разложения.

Пристав понимал, что отчет не мог быть подделкой. Он специально не сообщил никаких подробностей – например, что на момент отсечения кисти странное существо передвигалось. Притом обладало внушительной силой и скоростью. И, что не менее страшно, оно питалось.

Теперь Моэску лихорадочно раздумывал, стоит ли сразу сообщить об этом или подождать проведения дополнительных исследований, которые, как его уверяли, были необходимы. Очевидно, представленный материал смутил ученых и экспертов. Но они, несомненно, заинтересовались подобным случаем.

Что делать с такими существами? Можно ли их использовать? И, что особенно тревожило, кто создавал их такими? Природа или человек?

Пристав устало отложил отчет. В мозгу бились предположения, мысли, которые он сам доводил до абсурда и тут же опровергал.

Мог ли быть прав господин Петру?

Нет! Сомнения недопустимы! Он еще не сошел с ума! Пристав в ярости пнул ни в чем не повинную скамью, и та с грохотом опрокинулась. На грохот тут же отреагировали: в дверном проеме показалось настороженное лицо караульного. Он заметил покрасневшее, рассерженное лицо начальника, опрокинутую скамью и все понял, молча закрыв дверь.

Пристав вдруг осознал, что жутко устал. Устал гоняться за крестьянами, устраивать облавы на кладбище, подозревать всех в злом умысле, разбираться в том, что не укладывалось в рамки логики и простого понимания. Он махнул рукой, добрел до своей постели и измученно рухнул на нее. Ему хотелось отдохнуть, выбросить все мысли из головы.

И тогда, быть может, ему станет легче.

Моэску проснулся, когда за окном порядком стемнело. Слабо горела масляная лампа, распространяя теплый желтый свет. На столе виднелся поднос с приготовленной едой. Видно, пока он спал, ему заботливо принесли ужин. Должно быть, солдат заглядывал сюда, но, увидев его спящим, не стал тревожить.

Пристав потянулся, ощутив, как пробуждается зверский аппетит. Пожалуй, Георгий Моэску давно не позволял себе провести в постели бо́льшую часть дня, но теперь снова был бодр и полон сил.

Весело напевая, он встал и подошел к столу с оставленным там подносом. Изумительно пахло жареным мясом и приправами, а заметив небольшой графинчик с вишневой настойкой, пристав и вовсе пришел в отличное расположение духа. Потирая руки, он плеснул из графина в стакан, вдыхая горько-сладкий вишневый запах, и причмокнул, предвкушая приятный вечер. В этот самый миг Моэску почувствовал, что он здесь не один, и краем глаза различил, как вдоль стены медленно движется светлый силуэт.

Стремительно обернувшись, он замер, глядя на испуганную молодую девушку, прижимавшую руки к груди. Моэску оторопело уставился на нее, не понимая, как она могла сюда попасть, и приоткрыл рот, чтобы позвать караульного, но девушка тут же затрясла хорошенькой головкой, отчего ее темные волосы разметались по плечам и груди.

– Прошу, – взмолилась она. – Мне нужна ваша помощь!

Выглядела она такой невинной и слабой, что у Моэску защемило сердце и он ощутил острую потребность защитить ее. На бледном лице девушки светились пронзительные голубые глаза, столь же ярким и чистым цветом обладали губы – припухшие, красные, точно она выпила ягодный сок.

«Хороша, – подумал он, не в состоянии отвести от нее взгляд. – Такие не забываются…»

Он облизнул пересохшие губы, поспешно сглотнув.

– Кто ты, дитя? – ласково обратился он к девушке. – Откуда пришла сюда?

Пристав заметил, что ее светлое платье имеет такой фасон, который предпочитают знатные дамы. Да и внешность у нее была совсем не такая, какой обладали многие крестьянки: кожа, волосы, голос, томная грация – все это выдавало в ней прирожденную аристократку.

– Боюсь, туда, откуда я пришла, мне нет возврата, – грустно произнесла девушка и всхлипнула.

– Чего же ты хочешь от меня, милое дитя? Быть может, у тебя есть родственники, у которых ты могла бы остановиться?

Моэску еще ближе подошел к ней, вглядываясь в голубые глаза, оказывавшие на него странное, магнетическое воздействие. Чем дольше пристав смотрел в них, тем больше слабела его воля. Ему показалось, что он готов сделать ради этой девушки все, что она попросит. Нет, ну что за губы! Они точно просились для поцелуя – сочные, влажные и наверняка сладкие.

Пристав вспомнил, как давно у него не было женщины. Все его тело напряглось, запылало диким огнем. Впрочем, у него еще сохранились остатки здравого смысла, и Моэску с ужасом одернул себя. Невинная девушка пришла попросить о заступничестве его, представителя закона, и он не воспользуется ее доверчивостью. К тому же если окажется, что у нее влиятельные родственники…

Взгляд его упал чуть ниже, различив под сложенными снежно-белыми руками налитую, округлую грудь. Наверное, и там у нее кожа такая же нежная, белая и упругая…

Моэску снова облизнул губы, ощущая нарастающий жар внизу живота. Воображение мигом нарисовало картину, от которой пристав чуть не застонал: податливое тело изгибается под ним, и он ласкает его, исследует, кусает…

Растерянность на лице девушки сменилась неистовым желанием. Она словно услышала мысли пристава и медленно растянула красные губы в хищной, сладострастной улыбке, развела руки в стороны, призывая его в объятия. От этого движения ткань на ее платье натянулась, подалась вперед полная, высокая грудь.

В голове у пристава помутилось. Осталось только безумное желание овладеть девушкой прямо сейчас. На слабых ногах он бросился к ней, дрожа от нетерпения, заключил в объятия и припал губами, судорожно дыша, к ее шее. Моэску принялся лобызать ее, пока его руки поспешно подбирали ее юбки, чтобы добраться до самых потаенных мест. Пристава несколько смутило, что тело красавицы очень холодное. Видно, бедняжка замерзла, пока добиралась сюда.

– Идем! – шепнул он. – Хочу согреть тебя. Ничего не бойся, я тебя не обижу!

Моэску увлек ее на смятую, не заправленную постель, которую недавно покинул. Девушка, не сопротивляясь, последовала за ним. В полутьме глаза ее сияли, словно ледяные звезды. Он стонал от возбуждения, покрывая жаркими поцелуями ее плечи и полную грудь, его рука скользнула вниз, по гладкой, точно мрамор, и столь же холодной поверхности бедра.

– Я будто не ел неделю, – простонал пристав и тут же сконфуженно замолк, понимая, что произнес свою мысль вслух, но девушка звонко рассмеялась.

– Между прочим, у меня похожее ощущение, – раздался чей-то бархатный голос. Моэску, хотя и был оглушен безудержной страстью, хорошо расслышал эти слова. Сначала он не понял, откуда они взялись, но затем запрокинул голову и остолбенел второй раз за этот вечер.

На потолке расположился юноша. Он лежал, лениво раскинув руки и ноги, точно отдыхал после долгого дня. Его бледное как фарфор лицо слегка светилось в темноте, как и тонкие белые руки с длинными пальцами. Пораженный пристав отметил некоторое сходство черт у девушки и юноши: невероятную белизну кожи, алые губы, сияющие необъяснимым внутренним светом глаза.

– Что тут происходит? – вырвалось у Моэску. – Кто вы?

Множество мыслей, которые роились в его воспаленном мозгу, точно безумные, закрутились с новой силой.

На лице девушки отразилась глубокая печаль.

– Я лишь надеялась, что вы сможете помочь… Мой брат, мой бедный Адриан убит так злодейски, так предательски… – Она всхлипнула. – Теперь мне так одиноко…

Пристав отпрянул от девушки, словно она была больна чумой, наконец догадавшись:

– Госпожа Кристина? О, какой ужас… Что же вы сразу не сказали? Я бы не посмел… не позволил… Но все же – что это за фокусы?

– Никаких фокусов. Все просто, – проворковала красавица. – Мы немного голодны. А еще решили преподнести вам подарок. Я узнала, что вы, господин Моэску, не верите ни во что, кроме науки. И перед смертью мы решили просветить вас, чтобы вы не погибли, мучаясь от незнания. Это было бы очень жестоко.

Юноша молниеносно соскользнул с потолка, обрушившись на пристава, замершего с открытым ртом. В следующий миг холодная крепкая рука закрыла ему рот, чтобы заглушить испуганный вопль, а в горло, разрывая напряженные от страха мышцы, вцепились острые, безжалостные зубы. Красавица резко оголила руку содрогавшегося пристава и припала к ней с утробным урчанием, жадно глотая горячую кровь.

В то мгновение, когда они повалили и обездвижили Моэску, а жгучая боль пронзила тело, пристав с отчаянием подумал о том, что ждет его самого, когда обнаружат его обескровленный труп, а уставшие и озлобленные крестьяне поймут, что с ним стало.