Отъезд из поместья оказался не таким печальным, как боялся Петру. Они душевно простились с матерью и Кристиной. С Адрианом поговорить не удалось: он был погружен в глубокую дремоту. Кристина сказала, что брат плохо провел эту ночь, жалуясь на дурные сны, и теперь отдыхает. Но жар уже спал, а это верный признак, что к Адриану вскоре вернутся силы. За него можно не беспокоиться.

Петру подумал с затаенной радостью, что, несмотря на цель поездки, проведет с любимой несколько дней вдали от всей этой суеты. Хотя бы и под наблюдением ее строгой тети. Доктор уверил, что на территории лечебницы есть чудесная гостиница со всеми удобствами, которая предназначена для родственников и друзей пациентов.

Елена, перед тем как сесть в экипаж, посмотрела в сторону окон правого крыла дома. Ей хотелось задержаться еще немного, убедиться, что ее провожает внимательный взгляд темно-зеленых глаз, но тетя София попросила Елену поторопиться, чтобы не мокнуть под накрапывающим дождем. Племянница подчинилась и долго хранила молчание. На ее лице мелькало такое настороженное выражение, будто она прислушивалась к чему-то, но, как только экипаж миновал окрестные деревни, к Елене вернулась непринужденная веселость. Быть может, это случилось еще и потому, что вскоре из-за туч выглянуло солнце, которое они видели не так часто.

Елена выглянула из окна, всматриваясь в далекий холм с венчавшим его поместьем и подступающие горы, лесные чащи, над которыми кружились низкие серые тучи. Казалось, кто-то приманивал их туда, чтобы прятать дом в тумане и сумерках.

– Рад, что у тебя хорошее настроение, – заметил Петру, с волнением глядя на невесту. – Я переживал, что ты будешь грустить.

Она улыбнулась:

– Если есть повод для радости, хотя бы малейший, я предпочитаю отринуть печальные мысли. Ведь если думать о плохом слишком часто, это вряд ли поможет избавиться от него. К тому же мне вспомнилось, как мы только приехали сюда. Так же светило солнце, вздымались умытые росой холмы, на склонах которых паслись мирные стада. У меня чувство, что мы отправляемся в беззаботное путешествие, а не в лечебницу. Мне даже приятнее верить в это.

Петру ощутил комок в горле. Если бы не присутствие тети Софии, он бы подхватил невесту на руки, чтобы нежно обнять ее.

– Дорогая Елена, уверяю, что скоро мы обязательно отправимся в такое путешествие, после того как нас объявят мужем и женой.

Тетя София же при этих словах вздохнула и принялась смотреть в окно, чуть хмурясь. Было видно, что она чем-то недовольна.

Их путь лежал меж синих озер и рек, густых еловых рощ и горных склонов. Удивительное дело: чем больше они удалялись от поместья, тем легче становилось на душе у Елены, словно ослабевали невидимые путы.

«Помни обо мне!»

Она вздрогнула. Но ведь никто рядом с ней не проронил ни слова! Мысль просто возникла в голове, точно кто-то вложил ее. Елена поежилась и стиснула внезапно озябшие пальцы.

«Я должна победить свой недуг, – твердо сказала она себе. – От этого зависит не только мое счастье…»

– Холодно? – участливо спросил Петру. – Могу достать плед.

Но колкий лед уже растаял внутри, холод отступил. Иногда Елена чувствовала, словно внутри нее живет другой человек с гораздо более ужасной судьбой, с кем она отчего-то оказалась связана. Этот человек взывал о помощи посредством видений, но они так пугали Елену, что порой у нее не хватало сил, чтобы признаться самой себе: она все-таки безумна.

Иначе как объяснить появление в ее спальне или темных углах дома того, кого не могло там быть? Образ Влада стал так часто преследовать Елену, что это наполняло ее отчаянием. Она ведь знала, что это не он сам, а лишь плод воображения. Но отчего она так цеплялась за этот образ? Почему желала, чтобы Влад обнимал и целовал ее? Он, а не Петру?

И даже сейчас, при мысли о его и прикосновениях, у нее начинала кружиться голова, а по телу разливалась приятная истома.

Елена… хотела его. Хотела несмотря ни на что. Никакие условности не сдерживали ее желания, от которого дыхание становилось прерывистым, а щеки мучительно краснели.

Ужасно… Что за проклятие – не владеть собственным рассудком, томиться в клетке безумия и не иметь возможности вырваться оттуда!

Чтобы отвлечься от воспоминаний о ночных видениях, Елена сказала поспешно:

– Петру, мы так замечательно провели тогда время в поездке, после того как ты встретил нас в гостинице. Расскажи, пожалуйста, еще что-нибудь.

На самом деле она уже перечитала все легенды и предания здешних мест, как и многие книги по истории. Елена даже начала думать, что ее видения, связанные с Владом, начались преимущественно после того, как она начиталась этих книг. Но девушке хотелось создать видимость оживленной беседы, чтобы не терзаться собственными мыслями о невозможном.

Тетя София, однако, бросила на нее странный взгляд. Видно, ей совсем не хотелось слушать, но женщина ничего не сказала и только перекрестилась, когда они проехали мимо одной из деревянных часовен, установленных у дороги.

Петру, впрочем, начал рассказ не с таким заметным воодушевлением, а через несколько минут замолчал. Елена удивилась перемене его настроения, но он извинился, сославшись на то, что в последнее время они оказались будто в эпицентре этих самых суеверий, незаметно перекочевавших в реальную жизнь. Елена не настаивала, видя, что Петру переживает из-за событий в деревне и в поместье.

А воспоминания о смертельных случаях и странных происшествиях и вовсе заставили всех троих погрузиться в собственные размышления, которые прервались из-за внезапной остановки экипажа.

Петру вышел из него, чтобы узнать о причине задержки: оказалось, что пастухи перегоняют стада через дорогу и нужно немного подождать.

Елена, воспользовавшись остановкой, решила пройтись по склону холма. Он показался ей необычайно живописным: холм сплошь покрывали белые и желтые цветы, напоминая богато вытканный ковер. Отсюда хорошо была видна долина с россыпью крошечных деревень, которую они покидали. Кругом высилась бесконечная цепь синих гор, от вида которых захватывало дыхание.

Всюду расстилались ярко-зеленые холмы, блестели голубые ленты рек под солнцем. Край казался воплощением мирной и благословенной жизни.

– Доамна[16]…

Елена вздрогнула, услышав старческий дребезжащий голос, и обернулась. Увидев приближавшуюся к ней цыганку, она оторопела, совершенно не ожидая ее тут увидеть.

– Это ведь вы, – непроизвольно сказала Елена, узнав старуху. А потом присмотрелась пристальнее: в рощице недалеко отсюда расположился табор цыган. Видно, тот самый, с которым тогда она и Петру столкнулись на конной прогулке.

Елена не могла отвести взгляд от трясущейся седой головы старой Марики, которая вытянула в ее сторону худые старческие руки, покрытые пятнами. Елена не могла взять в толк, откуда тут взялся табор.

– Не думай о том, что невозможно, – проскрипела старуха, словно угадав мысли девушки. – Если мы встретились там, где, как тебе кажется, этого не должно было произойти, значит это не случайно. Разве я не права?

– Но как вы тут оказались? – пролепетала Елена.

У нее возникло чувство, будто старуха нарочно подстерегала ее, хотя такого не могло быть. Откуда та могла знать, что экипаж остановится, а сама Елена выйдет из него и наткнется на цыганку?

– Почему ты еще не уехала? – Голос старухи дребезжал, словно разбитое стекло. – Разве я не сказала тебе тогда, чтобы ты береглась Красной тени?

– Но… я не понимаю…

Марика с невиданной для нее прытью, которой совсем не ожидалось от старой, дряхлой женщины, прыгнула вперед и схватила Елену за руку. Девушка вскрикнула, пытаясь вырваться, но цыганка оказалась на редкость сильной и цепкой. Лицо Елены исказилось в ужасе.

– Дракон пробудился, а с ним и все зло вокруг. Я чувствую его грозное дыхание, слышу тяжелую поступь, от которой дрожит земля. Он отравляет все кругом, сеет смерть, а ты – источник его жажды, его желания. Дракон не оставит тебя в покое. Но ты еще можешь сделать выбор. Это единственное, на что ты можешь повлиять.

– О чем вы говорите? – Елена дрожала, пытаясь высвободить руку, но Марика держала ее удивительно крепко.

– Беги прочь отсюда! И не возвращайся в эти края! Впрочем, – лицо Марики исказилось, будто от невыносимого страдания, – теперь он найдет тебя всюду. Но даже если это произойдет, откажись… Не соглашайся! Запомни мои слова!

Елена с ужасом смотрела на цыганку, ничего не понимая. Она уже хотела позвать на помощь, но Марика внезапно сама ее отпустила, словно ничего не случилось, и медленно побрела прочь. Елена смотрела той вслед, пораженная, и растирала руку, на которой, похоже, вот-вот собирались проступить фиолетовые синяки от крепкой цыганской хватки.

Подхватив подол юбки, она опрометью бросилась обратно, где на дороге стоял экипаж. Петру стоял рядом с кучером и о чем-то с ним беседовал. Увидев запыхавшуюся Елену, он изменился в лице и шагнул к ней. Она, чуть не плача, уткнулась жениху в плечо, не в состоянии говорить. Но присутствие Петру вернуло Елене бодрость духа, и она смогла объяснить, что так ее напугало.

– Там… Цыгане… Помнишь, когда мы только приехали, то встретили табор у деревни? Ту сумасшедшую старуху? Она сейчас набросилась на меня и не отпускала…

Петру, обеспокоенный взбудораженным видом невесты, попросил ее подождать в экипаже, а сам бросился вверх по склону холма, где с одной стороны виднелась долина, а с другой – густая роща.

Впрочем, довольно скоро он вернулся, озадаченный. Елена, ожидая, что Петру видел Марику и даже говорил с ней, подалась ему навстречу.

– Ты видел ее, да? – спросила она взволнованно. – Что она сказала?

Но каково было ее потрясение, когда Петру с самым несчастным видом произнес, что ни в роще, ни за холмом не обнаружил никаких следов цыганского табора.

Теперь всю дорогу до самой лечебницы они ехали молча.

Елена погрузилась в то оцепенение, которое тяготило Петру, но что он мог поделать? Даже пастух подтвердил, что давно не видел тут цыган, а ведь он постоянно стада перегоняет с места на место.

Елена избегала смотреть на жениха, чтобы не читать в его глазах то, о чем он молчал.

Выходит, что они не зря направлялись в психиатрическую лечебницу.

Но как такое возможно? Елена разглядывала свою руку, на которой расцвели синяки от чьей-то крепкой хватки. И она точно знала, что это была старая цыганка! Но не могла никак это доказать.

– Ах, бедное мое дитя… – Тетя София совершенно расстроилась после этого случая. В ее глазах – впрочем, как и в глазах Петру – Елена была больным существом, которое к тому же могло причинить себе вред.

Елена была не в силах выносить эти взгляды, полные ужаса и сострадания.

Но старая цыганка была так реальна! Елена припоминала подробности их встречи: как под ногами Марики примялась трава, как падала тень от ее скрюченной фигуры, как выступали вены под сухой старческой кожей. А ее глаза – пронизывающие насквозь, всезнающие! Сухие, сильные пальцы, вцепившиеся в руку! Как она могла это придумать?

Елена делала вид, что смотрит в окно, любуясь пейзажем, но сама лихорадочно размышляла о случившемся, и мысли ее невольно возвращались в спальню, куда к ней являлся итальянский гость. Она так явно ощущала его прикосновения, его губы… Но ведь Влад не мог там быть! Дверь была заперта, да и мог ли себе позволить подобное столь воспитанный и утонченный человек?

Фантазия завела ее слишком далеко. Как хорошо, что никто не мог прочесть ее мысли, полные греха.

Всемогущий Господь!

Елена поспешно спрятала руки в складки платья, чтобы никто не заметил, как они дрожат. Как же быстро стала развиваться ее болезнь. Как резко недуг напомнил о себе! Пожалуй, они правильно поступают. Что, если она действительно может причинить кому-то вред? Этого нельзя допустить.

На какое-то время Елена задремала под стук колес и цокот копыт несущихся лошадей, а когда открыла глаза, то заметила за окном большой парк и показавшийся на склоне холма внушительных размеров особняк, возведенный из серого камня.

Петру сказал, что это бывшее поместье одного из румынских аристократов, оставшегося бездетным, который пожертвовал все свое состояние для благотворительных целей, а сам ушел в монастырь. Дар его был принят с особым почтением, ведь местные власти давно искали удобное место для психиатрической лечебницы, но средств для строительства не хватало. Как только поместье привели в порядок, следуя нормам и требованиям лечебницы, сюда стали принимать пациентов не только со всей округи, но и из других мест.

Елена внутренне содрогалась от перспективы поселиться тут, но кругом, на удивление, царила благожелательная обстановка и бросалось в глаза почтительное обращение с больными. Правда, доктор Ковач сказал, что самых буйных пациентов держат в отдельном здании под особой охраной, а здесь же в большинстве своем находятся люди, чья болезнь протекает легче.

Гостиница располагалась в большом гостевом доме, возведенном еще при прежнем хозяине поместья, и была вполне удобной. Ничто не напоминало о том, где они находятся. И если бы не развешанные всюду памятки о соблюдении правил нахождения в лечебнице, пожалуй, нельзя было бы догадаться, что это за место.

Профессор Ковач понравился Елене своими обходительностью и мягким, приятным голосом. Она переживала, что профессор нахмурит брови, с участием покачает головой и скажет, что ее случай весьма трудный, как это уже бывало прежде. Но ничего подобного не случилось. Его тактичность и доброжелательная улыбка расположили к себе Елену.

«Неужели все не так страшно?» – подумалось ей, и эта мысль заставила девушку приободриться. Профессор Ковач даже принялся ее уверять, что ничего ужасного в ее болезни нет, а хождение во сне, так называемый сомнамбулизм, или лунатизм, часто прекращается само по себе. Безусловно, в зависимости от некоторых условий. Немного больше он расспросил Елену о том тяжелом приступе, когда она сломала руку жениху. Несомненно, этот случай заинтересовал профессора, и он тщательно все записал. Он уверил, что все это излечимо и они правильно сделали, обратившись сюда.

Петру, казалось, и сам воспрял духом, как и тетя София. Будущее показалось им гораздо более предсказуемым и ясным. После таких заверений настроение у них значительно поднялось. Елена и вовсе расцвела, обретя уверенность, что столь чуткого и внимательного доктора послало само провидение.

Комната, предназначенная ей, была светлой, просторной и уютной, но, впрочем, без излишеств. Немного портили впечатление от вида из окна установленные решетки, но Елена старалась не обращать на них внимания и лишь любовалась с высоты пышным цветением на крутом склоне и излучиной синей реки, протекавшей внизу, у подножия холма.

Требовалось соблюдать распорядок дня, проходить необходимые процедуры по назначению лечащего врача, а в остальное время позволялось встречаться с родственниками на территории лечебницы, гулять в парке, посещать библиотеку, теннисный корт. Иногда здесь проходили музыкальные вечера. Профессор Ковач верил, что близость знакомых людей, родственников, а также непринужденная атмосфера помогут и положительно повлияют на результат лечения.

Вечером, полюбовавшись огненно-красным закатом, Елена принялась готовиться к ужину. Было принято собираться в большой зале, куда допускали и родственников. Профессор Ковач сказал, что сегодня будут играть на рояле, и рекомендовал не пропускать подобные вечера, так как они, по его мнению, должны благоприятно сказываться на душевном состоянии.

Улыбаясь, Елена извлекла из шкатулки аметистовое ожерелье – подарок Петру, – которое еще ни разу не надевала. Ему наверняка будет приятно увидеть ожерелье на своей невесте. Впрочем, Елена особенно не придавала значения нарядам: ей нравились простые, лишенные украшений платья, а цветы в волосах или на груди она любила больше драгоценностей.

Она собиралась покинуть комнату, когда в стекло что-то стукнуло. Присмотревшись к окну, девушка с удивлением заметила очертания большой черной птицы, которая сидела на подоконнике и пристально наблюдала за ней. Елена сделала шаг по направлению к окну: это была, несомненно, хищная птица с изогнутым клювом и острыми когтями. Елену немного смутил направленный на нее взгляд, пронзительный и внимательный, в котором будто мелькало узнавание, чего, конечно, не могло быть, потому что Елена никогда не видела этой птицы прежде. Он напомнил ей, впрочем, взгляд одного человека, который смотрел на нее похожим образом. Но это уже была, видимо, ее разыгравшаяся фантазия! Круглые красные глаза таинственно мерцали в полумраке, как мастерски обработанные кровавые рубины. Они проникали в душу и гипнотизировали Елену, заставляя стоять на месте, не отводя глаз.

Птица захлопала крыльями и закричала. От этого громкого и резкого крика Елене стало тревожно, и она непроизвольно задрожала в ознобе. Казалось, повеяло могильным холодом.

– Чего ты хочешь? – прошептала она, чувствуя себя глупо, ведь птица бы не поняла ее и уж точно не смогла бы ответить. Но после этих слов птица вытянула шею и наклонила голову, пытливо заглядывая в глаза девушки по другую сторону стекла.

Ее хищный, даже звериный облик несколько встревожил Елену, и какое-то время она не могла избавиться от ощущения, что птица следит за ней. Девушке виделись скользящие тени на стенах и слышался шорох парящих крыльев, но, как только она оборачивалась, тени пропадали.

Лишь когда Елена вошла в залитую мягким светом залу, настроение ее улучшилось. Профессор Ковач сделал все, чтобы обитателям лечебницы было удобно, создав столь благоприятную обстановку. Официанты поспешно разносили блюда, тихо наигрывал пианист, публика, на первый взгляд, казалась весьма пристойной и спокойной. Успокоилась и Елена, увидев тетю Софию и Петру за накрытым накрахмаленной белой скатертью столом, уставленным хрусталем и фарфором.

– Тут не так страшно, как я боялась, – со смешком произнесла тетя София, отпивая из бокала. – Если бы не некоторые ограничения, я бы никогда не подумала, что мы в психиатрической лечебнице. Но все-таки это так, поэтому будьте внимательны. Мало ли, вдруг какой-нибудь сумасшедший начнет буйствовать.

– Я буду присматривать за вами обеими, – произнес Петру, отодвигая стул для Елены. – И никому не позволю вас обидеть.

Тетя София хмыкнула:

– На этот случай тут имеются санитары. Хотя они здесь больше для поддержания порядка и не вмешиваются до последнего, если только не угрожает опасность. Между прочим, дорогая моя, я не сказала, что ты прелестно выглядишь. Признаюсь, думала, что Петру опередит меня и первым скажет об этом.

Петру склонил голову:

– Вы совершенно правы. Мой досадный промах. Просто я был ослеплен красотой ненаглядной Елены и лишился дара речи. Приношу свои извинения.

Елена остановила его, смеясь. Ей было радостно осознавать, что они втроем очутились вдалеке от поместья, в котором творились необъяснимые пугающие вещи, как и в округе. А здесь будто что-то изменилось, и сама атмосфера была куда более непринужденной, чем порой в доме у Петру, где каждый день грозил очередным известием о чьей-то печальной гибели.

Ужин выдался отменным. Даже тетя София похвалила старания повара за умение приготовить нежную телятину. Пианист за роялем играл без устали, и все новые и новые пары кружили в центре зала, словно находились не в лечебнице, а на пышном столичном балу.

Елена с удовольствием откликнулась на приглашение Петру потанцевать, и они тоже закружились, увлекаемые чарующей музыкой.

– Давно мы не танцевали, – произнес Петру, улыбаясь. – Досадное упущение. Профессор Ковач удивил меня столь деликатным подходом к лечению больных. Он весьма внимателен.

– И мне так показалось. Профессор – добрый человек. Я совсем не чувствую себя больной.

– Что ж, если так пойдет, скоро мы покинем лечебницу. К сожалению, тремя днями тут не обойдется, но профессор пообещал, что постарается провести все необходимые процедуры в кратчайшие сроки и сделать выводы касательно лечения. Это поможет определиться с лечением в дальнейшем. Может, все окажется не так и плохо и мы сможем уехать, а потом вернуться немного позже, если, как он говорит, твой случай не вызовет никаких осложнений. Признаться, здесь такая благоприятная атмосфера, что я и сам бы остался на некоторое время. Мы прекрасно проводим время. Смотри, тетя София подает нам какие-то знаки.

Елена повернула голову и увидела тетю, поднимавшую бокал в их честь. У девушки потеплело на сердце: тетя всегда так беспокоилась о ней, так переживала о ее судьбе с тех пор, как не стало родителей. Она широко улыбнулась тете Софии в ответ и взглянула на Петру, собираясь сказать ему, что болезнь ее – прискорбная, неприятная случайность, но слова замерли на языке.

Удивительно, как Елена сумела сдержать вопль ужаса и отчаяния. Это был не Петру, а страшный, обезображенный временем труп. Лицо напоминало высушенный знойными ветрами череп с двумя черными провалами вместо глаз. Он скалил белые крепкие зубы, обнажая обескровленные десны. Мягкий золотистый свет, окутывавший зал, исчез вместе с танцующими парами, и Елена осталась одна с мертвецом, заключившим ее в крепкие объятия.

Повеяло промозглым холодом, и она явственно ощутила, как по обнаженной коже рук и плеч тянет ледяным дуновением могильного склепа. Натертый до блеска паркет вздыбился, превращаясь в рыхлую черную землю. И в следующий миг Елена различила кругом темные, резкие очертания крестов. Вместо чарующей музыки грянул протяжный и громкий волчий вой, вызывающий оторопь и дрожь. Елена была не в состоянии оттолкнуть от себя мертвеца или протестующе закричать: язык отказывался повиноваться ей, как и тело. Ледяные руки покойника цепкой хваткой держали ее, прижимая к себе. Рыхлая земля задрожала. Внутри нее что-то грохнуло, зашумело, и прямо у ног застывшей пары с глухим треском образовалась темная яма.

Она ширилась и росла, пока не превратилась в большую могилу.

– Наше брачное ложе, – проскрежетал мертвец, хищно ухмыляясь. – Теперь смерть никогда не разлучит нас.

Волки взвыли еще громче. В их долгом тоскливом вое слышалось плохо скрытое торжество.

Мертвец покачнулся и начал падать вниз вместе с Еленой, замершей в его костлявых руках. Над головой пронесся пронзительный птичий крик, распростерлись и зашелестели крылья – трепещущие, черные, словно пиратские паруса, предвещающие гибель. В памяти возник тревожащий, знакомый образ хищной птицы с огненным взглядом. Темнота понеслась на Елену, окутывая плотным коконом и мрачной сыростью кладбищенской земли.