В эту ночь сон пришел к Елене не сразу и не принес желанного покоя. Видно, жгучее смятение, терзавшее ее так долго, и книги, что она читала перед тем, как уснуть, породили в утомленном сознании новые видения, которые девушка предпочла бы забыть.

В пиршественной зале лились, трепетали звуки, рождавшиеся от искусного танца смычков по натянутым струнам скрипок: то жалостливые и неторопливые, то веселые и залихватские. Темноглазые цыгане в ярких нарядных рубахах старались вовсю, чтобы не утихала музыка, а гости пускались в пляс, следуя за ней. На лицах скрипачей блестел пот, они сверкали белозубыми улыбками. Случай был особый, и если понадобится играть до кровавых мозолей, пока не заболит тело, пока не онемеют руки, так придется играть, как и улыбаться. Пир мог продлиться несколько дней, но платили щедро – сверх той суммы, что обычно доставалась на празднествах именитых людей.

Пышно разряженные гости в шелках, золоте и мехах наслаждались богатством и милостью нового хозяина дворца в Тырговиште – молодого валашского князя, недавно принявшего бразды правления. Он то восседал на резном троне, внимательно глядя на собравшихся, то медленно прохаживался между ними и время от времени, завидев опустевшие кубки, наполнял их до краев сладким вином из серебряного кувшина, как дозволял один из старинных обычаев гостеприимства.

Елене никак не удавалось толком разглядеть его. Она будто не владела своим телом, и всякий раз, как ей хотелось приблизиться к князю, он отворачивался или оказывался в тени, куда не падал яркий свет пылающих факелов. Словно знал, что Елена здесь лишняя, или играл с нею, потешаясь над ее смущением.

Наконец Елена оставила эти бесплотные попытки, но то, как держался хозяин дворца, как поводил могучими плечами, как раскатисто смеялся над какой-нибудь шуткой захмелевшего гостя, приводило почти в отчаяние, ведь роскошный зал, убранный коврами и гобеленами, был ей смутно знаком.

Музыка гремела в ушах, отдавалась звонким эхом, как и надрывный хохот, непрекращающиеся разговоры гостей. Уставленные яствами и дорогими винами столы ломились под их тяжестью, и гости веселились вовсю, набивали животы, опустошали свои кубки, которые тут же до краев наполняли суетливые слуги. Странная мысль посетила Елену, встревожив ее: приглашенных словно кормили на убой, позвав на щедрый и богатый пир, поили до беспамятства.

Эта мысль прочно завладела ее сознанием, и девушка тут же заметила, как из темных углов показались вооруженные воины и замерли у каменных колонн. Гости даже не смотрели в ту сторону. Они были слишком заняты, пока насыщались, утирая жирные от масла губы, или подскакивали в танце, сбиваясь с такта, под неумолкающие напевы цыганских скрипок.

Хозяин дворца поднялся на помост, где стояло господарское кресло, и окинул пристальным взором опьяневших гостей. Елена, хотя и не могла его разглядеть, невольно отметила, каким собранным и сосредоточенным был князь, как легко передвигался между остальными людьми, как наблюдал, выжидая какой-то удобный момент. Он не был похож ни на одного из тех, кто пировал за накрытым столом, и напоминал затаившегося хищника перед броском на охоте.

Неприятный холодок пробежал по спине. Закралось тягостное предчувствие беды. Сейчас что-то произойдет…

Подняв руку, князь призвал к тишине. Голос его был тихим и вкрадчивым, нарочито добродушным, но чем больше хозяин дворца говорил, тем сильнее в его голосе звенел металл. Он поблагодарил собравшихся за то, что они почтили его своим присутствием, и за то, как верно они следовали традициям и законам, ведь без поддержки столь важных господ – родовитых бояр – не обходился ни один валашский господарь.

Гости пьяно и довольно улыбались, кивая, словно соглашаясь с тем, как велика и значима их роль.

– Между прочим, – бархатистый, ровный голос разнесся по зале, – сколько всего господарей вы помните на своем веку? Кому вы преданно служили, давая клятву верности?

Гости принялись пересчитывать на пальцах, перешептываясь и посмеиваясь.

– Пять! – выкрикнул один из них, помоложе.

– Нет, – махнул на него другой. – Восемь! Иначе быть не может!

– Вот еще, – горделиво вымолвил третий. – Четырнадцать!

Гости принялись спорить, пока не выяснили с некоторым изумлением, что за несколько десятков лет на валашском престоле побывало не менее двадцати правителей.

– Вот как? – Голос хозяина звучал удивленно, но в нем таилась издевка. – Выходит, что недолговечна и жестока судьба валашских господарей, раз случалось подобное. Досадно!

– Что поделать, – чванливо произнес один из гостей, отхлебывая из кубка, – потомки Басараба давным-давно не могут договориться между собой, а мы только наблюдаем их грызню.

– Верно! – подхватил хор голосов. – Это уж давно так сложилось! Это правда!

Хозяин дворца покачал головой и тихо рассмеялся, но в смехе этом прозвучала скрытая угроза.

– Ах, эти беспутные князья! Значит, именно они вели Валахию к гибели все это время? Они повинны в том, что нас теснят то турки, то мадьяры, рвут нас на части и все не могут напиться нашей крови?

Бояре согласно кивали, расплескивая вино и ухмыляясь. На их лицах отражалось удовольствие от того, что сам господарь признает слабость своих предшественников. Князь смотрел на них с высоты помоста – пышно разодетых, увешанных драгоценностями, пирующих за его столом, смеющихся над ним и его родом.

Внезапно раздавшийся зловещий хохот заставил гостей замереть и с недоумением покоситься на молодого князя. Кто-то глянул и с недовольством, даже превосходством. Мол, знали мы таких, как ты, но все они уже давно лежат в сырых могилах.

Хохот рос, гремел под сводами пиршественной залы. Один за другим окончательно умолкли бояре, настороженно переглядываясь. Не сошел ли с ума их новообретенный правитель?

Хохот стих резко, словно его обрезало острым лезвием ножа. От могучей фигуры повеяло неукротимым бешенством и ненавистью. Хозяин дворца весь окаменел, застыл как мраморное изваяние. Черный кафтан, затканный серебром, особенно подчеркивал бледность его сурового лика.

– Взять их!

Приказ прозвучал хлестко, громко, а воины только и ждали этого. Хмельные гости не сразу поняли, что происходит. В их затуманенные крепким вином головы не могла закрасться мысль о том, что им могло что-то угрожать, но, когда гостей бесцеремонно вытащили из-за столов, швырнули оземь и приставили к их шеям сабли и пики, они принялись роптать. Сперва возмущенно, требуя немедленно их освободить.

– Как ты смеешь, драконий выродок… – прохрипел боярин в летах с искаженным от ярости лицом, и было непонятно, хрипит ли он от злости или от того, что тяжелая золотая цепь крепко обвилась вокруг шеи. – Я занимал важный пост еще в то время, когда ты покорно целовал султану сапоги, находясь у него в плену!

Один знак князя – и воины ухватили боярина за обе руки, удерживая его. Князь, не говоря ни слова, почти с равнодушным лицом приблизился к изрыгавшему проклятия гостю. Неуловимым движением он выхватил из-за пояса кинжал – длинный клинок сверкнул в отблеске пылающего огня – и с силой сдавил боярину горло, отчего изо рта несчастного вывалился язык, но только на мгновение, потому что уже в следующий миг ярким широким веером взметнулись алые брызги, и на каменный пол шлепнулся обрубок плоти.

Боярин захрипел, захлебываясь кровью, задергался в руках воинов под вздохи и выкрики изумленных, испуганных гостей. Его громкий, протяжный вой разнесся по зале и, казалось, устремился дальше, по извилистым переходам дворца.

Князь спокойно вытер кинжал о полу своего роскошного кафтана и произнес:

– Вероятно, у кого-то еще есть предположения, чем я занимался, пока жил при султанском дворе? Нет? Отчего вы молчите? Напомню вам, что мой отец, ваш прежний правитель… или, – он недобро усмехнулся, – один из них, согласился на тяжелый для него уговор с турками и оставил нас с братом, малолетних детей, в заложниках у султана, чтобы вы и ваши семьи могли спать спокойно. Не вам пришлось жить каждый день с осознанием, что он может стать последним. В любой миг в кубке мог оказаться яд, шею могла сдавить удавка. С нас могли содрать живьем кожу или подвергнуть иным пыткам лишь потому, что султану показалось, что отец нарушил клятву. Но я жил надеждой, что выдержу это испытание, несмотря ни на что, и вернусь в родную Валахию. И что же я нашел здесь? Жадных и трусливых крыс, способных кусать только в темноте, когда представится случай?

– Чего ты добиваешься? – глухо спросил чернобородый боярин, разодетый в меха. – Хочешь, чтобы мы склонились перед тобой?

– Вы уже сделали это – поклялись в вечной преданности при народе, когда митрополит возложил мне княжеский венец на голову. Впрочем, я сбился со счету, скольким господарям вы успели поклясться в верности, – усмехнулся князь. – Но меня интересует другое. Я знаю каждого из вас, и мне известно, что вы сделали, чтобы моего отца прирезали под покровом ночи, заманив в ловушку сладкими и лживыми речами. Я также знаю, что вы не пощадили моего брата Мирчу. По вашему сговору он задохнулся в темном тесном гробу, пока вы, так же, как сегодня, набивали брюхо. По вашему сговору с проклятыми Данешти Мирче выжгли глаза и бросили еще живого, измученного пытками, в могилу. И не смейте отрицать: я видел его тело. По моему приказу гроб вскрыли, хотя вы и пытались спрятать следы своих преступлений. Вы даже не подарили Мирче милосердную смерть, поэтому сегодня узрите мою справедливость.

Возмущенный вой, в котором слышался страх, взмыл в душный, пропахший по́том и вином воздух.

– Остановись! Где доказательства? – закричали гости. – Мы требуем честного суда!

– Я и есть честный суд, – провозгласил князь. – Больше в Валахии не будет лживых бояр, наживающихся на чужих горестях и крови. Вы без устали грабили свою собственную страну, услужливо склоняясь перед тем, кто больше заплатит или кому выгоднее служить. Вы плели интриги и строили козни против собственного народа, но я положу этому конец. Не вы ли смеялись надо мной, думая, что я не узнаю о вашем предательстве? Вы называли меня «отродьем дракона» и угрожали, что без усилий расправитесь с «очередным валашским князьком», если я посмею быть вам неугодным. Молитесь скорее, потому что скоро у вас не будет на это сил.

Возмущенные вопли сменились на мольбы, а затем снова превратились в грозные проклятия. Но эти крики не остановили молодого князя. Он стоял непоколебимо, уверенно сжимая твердой рукой кинжал. В пиршественной зале разливался еще один запах – острый, выворачивающий наизнанку, заставляющий испытывать дрожь. Запах страха, наполнявший бессилием.

Побледневших цыган с круглыми от испуга глазами хозяин дворца повелел отпустить, с прискорбием заметив, что праздник для них слишком рано закончился. Но он уверил, что им оплатят их нелегкий труд, как и было обещано.

– Если, конечно, вы не желаете остаться и порадовать нас всех своей музыкой, – улыбнулся он, но цыгане, натыкаясь друг на друга, поспешили к выходу, заверяя, что не смеют тревожить добрых господ и князю не стоит беспокоиться насчет вознаграждения.

– Тогда мы послушаем другую музыку, – ласково проговорил он с поистине дьявольской улыбкой.

Видно, все воины получили указания и знали о том, как им следует действовать. За каждым гостем имелась своя вина, и наказание тоже назначалось согласно ее тяжести. Некоторым из бояр даже милостиво перерезали горло, оставив их на полу, извергавших кровавые фонтаны, но большинству не повезло.

«Пожалуйста, – шептала Елена, – я хочу проснуться. Пусть это кончится».

Знакомая красная тень с шелестом, точно адское знамя, пронеслась над ее головой, обдав тлетворным запахом. Повеяло могильным холодом, мраком и безотчетным ужасом.

Елена старалась закрыть уши трясущимися ладонями, но до нее все равно доносились протяжные, душераздирающие вопли. Она зажмуривалась, отчаянно желая оказаться подальше отсюда, но тяжкий, изматывающий сон все не заканчивался. Пытки были самые изощренные, на какие оказались способны мастера своего дела.

Елену поражало хладнокровие молодого князя. Того, кто вызывал в ней внутренний трепет и странное чувство тревоги, смешанной с тоской. Глядя на те безумства, что творились по его указу, девушка противилась этой давящей тоске.

Кому-то из бояр отрубили руки по плечи и тут же раскаленным железом прижгли зияющие раны, чтобы смерть наступила не сразу, другим разрезали животы снизу доверху и еще живым вырвали кишки, заталкивая на их место сорванные драгоценности и пышные одежды. Один из гостей, уже не в состоянии кричать, сорвав голос, медленно полз к выходу, оставляя за собой широкий кровавый след от тянущихся за ним внутренностей. Потом он перевернулся, белый как снег, трясущимися руками попытался подобрать их и затолкнуть обратно в раскроенный живот.

Князь встал над ним и равнодушно смотрел, как бьющийся в конвульсиях боярин испускает дух.

– Готов, – тихо произнес он, когда тело на полу перестало содрогаться и замерло. В воздухе уже не пахло вином и умело приготовленной снедью. Остался лишь всюду настигающий смрад освежеванных шкур, сырого мяса и спекшейся крови. Ее было слишком много. Багровые лужи покрывали каменный пол, на котором валялись сброшенные со столов блюда, кувшины и богатые кубки. Еще недавно, держа их пальцами с нанизанными драгоценными перстнями, здесь пировали довольные гости.

Многие из бояр провалились в беспамятство, но их тут же привели в чувство, ведь полуживых, обезумевших от боли и ужаса гостей ожидал иной конец. Наверняка они жалели множество раз, что явились на этот проклятый пир, но не могли ничего поделать, зная, что князь, которого они в душе не воспринимали как грозного противника, ни за что не пощадит их.

Гостей выволокли во внутренний двор. Стояла глухая безлунная ночь, и князь распорядился принести больше огня.

– Чтобы перед тем, как отправитесь в самое адское пекло, вы как следует видели друг друга, – сказал молодой князь. – Ваша смерть послужит назиданием другим ворам и предателям. Быть может, это отучит таких, как вы, брать взятки и плести интриги. Теперь все будет иначе.

Он сделал знак воинам, кивнув:

– Приступайте.

Когда двор осветили зажженные факелы, лежавшие на земле, связанные по рукам и ногам бояре испуганно покосились на сложенные неподалеку остро заточенные колья. Глаза их расширились от ужаса и недоверия, когда бояре поняли, какая смерть им уготована. Но крики мольбы, страшные угрозы и проклятия не возымели должного действия.

– Каждый кол как следует смазан хорошим маслом, – растянул губы в улыбке князь. – Полагаю, вы догадываетесь, для чего.

– Будь ты проклят, драконий выродок! Ты ничего не добьешься этим! Придет и твой черед! – с ненавистью заорал чернобородый гость. От его прежних величия и надменности не осталось и следа: вся одежда была изорвана, дорогие меха, как и искаженное лицо, заляпали красные брызги.

Князь снова улыбнулся, и глаза его мрачно блеснули.

– Этого никто не знает, кроме Бога. Но ты будешь первым. Ваши тела будут выставлены на всеобщее обозрение, чтобы народ знал, кто набивал свои карманы за его счет. Ваша казна будет изъята на благо Валахии. Не беспокойтесь: я найду вашему золоту лучшее применение.

Князь говорил твердо, и в его голосе не было ни капли жалости. Только железная воля и острая жажда мести, которую он так долго вынашивал.

Когда казнь началась, Елена снова закрыла глаза. Она прижималась к холодной каменной стене, словно желая пройти сквозь нее, покинуть это жуткое место. Хотя обвинения князя были справедливыми, подобная жестокость казалась девушке чрезмерной.

Время тянулось мучительно долго. Особенно – для умирающих в тяжкой агонии. От надсадных криков все внутри сводило, накатывала противная тошнота. Ветер, как нарочно, усилился, принося запах смерти и крови. Насаженные на колья трепетали, содрогались. Растерзанные бояре громко хрипели и выли, дергались, пока колья медленно и неотвратимо проникали в их беспомощные тела. Кто-то, не выдержав страшной муки, лишился чувств, и, пожалуй, в этом ему повезло.

На лице князя отражалась только мрачная решительность, и, пока не стихли громкие крики, он стоял и смотрел, как один за другим умирают его враги. Четверо еще были живы, пребывая в беспамятстве, и по их скорчившимся телам пробегала легкая дрожь, а с губ, пузырящихся от крови, слетали тихие протяжные стоны.

Лишь когда край неба посветлел и во двор проникли первые слабые лучи солнца, князь развернулся, не говоря ни слова, и скрылся в темной аркаде дворца.

Кровавая Пасха закончилась.