Пристав Моэску в раздражении расхаживал перед шеренгой выстроившихся в одну линию крестьян, на чьих лицах мелькали ярость и безысходность. Он отдал самые строгие распоряжения насчет неукоснительного соблюдения порядка, но эти непокорные наглецы и не собирались уважать закон. Военные патрули неустанно совершали обходы по деревне, утром и вечером, несли ночное дежурство, но время от времени обнаруживались разрытые могилы или новые трупы.
Сегодня дерзость расхитителей могил достигла апогея.
Утром пристав вышел на порог дома, в котором остановился, и наткнулся на обезглавленный труп. Голова, пробитая десятком гвоздей, лежала рядом, а в неподвижном теле между ребер обнаружился плотно загнанный деревянный кол. Понимая, что это заходит слишком далеко, Моэску велел схватить и привести самых крепких мужчин, проживавших в деревне, понимая, что, скорее всего, вогнать кол между ребер сможет только сильная мужская рука.
Теперь он желал проверить свои подозрения. Моэску окинул сердитым взглядом хмурые лица деревенских, завел руки за спину и проговорил:
– Повторяю свой вопрос. Кому из вас известно о ночном происшествии? Кто положил труп у моей двери?
Крестьяне понуро хранили молчание, искоса поглядывая на пристава.
– Упрямые глупцы! – вскричал он. – Разве вы не понимаете, что я хочу защитить вас? Так отчего вы упираетесь и не желаете выдать того, кто повинен в этих беспорядках? Какой прок подбрасывать мне мертвеца на порог?
Один крестьянин с седыми длинными усами, но еще дюжий, вздохнул, разводя руками:
– Послушайте, господин Моэску. Вы ведь осмотрели труп?
Пристав повернулся к говорившему и подошел ближе:
– Безусловно!
– И что же – не обнаружили ничего подозрительного?
– Ты издеваешься надо мной, старик? Кроме того, что у тела была отделена голова и торчал кол из груди, ничего необычного.
Крестьянин почесал затылок грубой, заскорузлой пятерней.
– Видать, опоздали. Стригой успел обернуться, как только его обезвредили.
– О чем ты говоришь?
Моэску судорожно сжимал челюсти, полагая, что его держат за идиота.
– Не сердитесь, господин Моэску. Всем известно, что, как только солнечные лучи касаются стригоя, они убивают его и возвращают в прежний вид, если он был человеком. Если бы вы согласились сами вскрыть могилу какого-нибудь похороненного колдуна или человека, укушенного стригоем, вы бы увидели, что они выглядят как живые. Но только у них страшно отрастают когти и зубы – чтобы хватать жертву и пить ее кровь.
– Довольно! – ледяным тоном сказал пристав. – Не желаю слушать. Да, порой бывает, что у покойника немного отрастают ногти, но происходит это в одном случае: если при погребении он был живым! Но наука объясняет это легко – летаргическим сном или глубоким обмороком, вызванным, скажем, употреблением особых лекарств развившейся тяжелой болезнью! К несчастью, вы порой бываете так слепы в своих заблуждениях, что торопитесь поскорее похоронить тело, не убедившись толком в его жизнеспособности. Оттого и происходят столь трагические и досадные происшествия.
– Но, господин Моэску, – попытался возразить старик, – если бы вы хоть раз присутствовали при откапывании настоящего колдуна, то сами убедились бы, что он хоть и погребен и должен был задохнуться под землей, но тем не менее – жив! По сговору с дьяволом!
– Ага! – вскричал пристав. – Значит, вы подтверждаете, что сами участвовали в осквернении могил, так? И вместо того чтобы, допустим, оказать помощь несчастному, погребенному заживо, сами лишаете его жизни? Значит, вы убийцы и признаете свою вину перед законом?
Старик вздохнул, горестно качая головой.
– Вы можете наказать нас. Это ваше право. Но, боюсь, это не убережет вас от дьявольской заразы. Вы могли бы поверить нам, но вместо этого, по незнанию, сделаете только хуже. Потом вы сами убедитесь, но будет поздно.
– Что может быть хуже ваших суеверий и домыслов? – сердито спросил пристав. – Разве вы не понимаете, что, раскапывая могилы, можете способствовать распространению какой-нибудь заразы, но только не дьявольской, а вполне реальной?! Заболел один – заболеют сотни! Тысячи! Такое уже случалось во время эпидемий!
– Поэтому трупы иногда лучше сжигать, – хмуро подытожил старик. – Особенно те, которые вызывают определенные опасения.
– Трупы лучше не трогать и оставить там, где им и положено быть, – в земле! – отчеканил Моэску, снова раздражаясь. – Каждый, кто будет пойман при попытке осквернения могил, будет оштрафован и посажен в тюрьму. Подумайте: хотите ли вы из-за своих глупостей таких неприятностей?
– Мы понимаем, господин Моэску, что вы делаете свою работу, – мрачно проговорил один из обвиняемых. – Но отчего вы не хотите понять и нас? Вы живете в городе, у вас там все по-другому устроено. А здесь обитает то, что вызовет у вас усмешку, то, во что вы отказываетесь поверить. Может, вы и правы, что мы люди темные и необразованные, но наша жизнь, как и жизнь наших дедов и прадедов, показала, что существует страшные вещи. Это никакие не сказки.
Пристав устремил на него холодный взор:
– Хорошо, допустим, что вы правы. Но тогда отчего я ни разу не видел ни одного – как вы их называете? – стригоя или вырколака? Думаете, они нарочно избегают меня, уважая мою веру в науку? – Он хмыкнул и рассмеялся. – За все время, что я нахожусь здесь, хоть бы один вампир пожаловал меня своим присутствием. Они чего-то стесняются, видно?
– Вы смеетесь, а зря, – ровным голосом сказал старик. – Наверное, Господь бережет вас. Потому что не дай вам Бог или кому-то из вашей семьи встретиться с ожившим мертвецом. Мы боремся с восставшим злом как можем. Вы не должны винить нас за это. Сколько еще должно погибнуть людей, чтобы вы поверили, что зло существует и оно рядом?
Присутствующие закивали, как один, и даже перекрестились несколько раз. Они все молча глядели на пристава, но с каким-то скрытым презрением, потому что он не разделял их взглядов.
«Кажется, я теряю время», – подумал Георгий Моэску с досадой и размеренно произнес, повысив голос:
– Самое большое зло – это люди, которые сеют панику и заставляют других поверить в суеверные бредни. Я вам отвечу: кто-то убивает ваших односельчан, чтобы усилить раздор, внести смуту. Кто-то специально выставляет это в таком свете, чтобы заставить вас поверить в присутствие потустороннего, потому что вы не можете найти иного объяснения! Все, можете идти. Но более я не намерен терпеть это. Помните о том, что я сказал.
Он строго оглядел хмурые лица, осознавая, что крестьяне вовсе не намерены следовать его указаниям. Главное, что они должны были это услышать!
Моэску их предупредил в очередной раз, вовсе не желая сажать кого-то в тюрьму из-за нелепых верований, но, если подобное повторится, будет вынужден это сделать! Потому что сам свято чтит закон и намерен ему следовать.
Как же они раздражали его!
Пристав вошел обратно в дом, пройдя мимо двух солдат, стоявших на карауле, и хлопнул дверью.
– Темные, безграмотные неучи… – процедил он, переведя дыхание.
Именно такие случаи и должны сподвигнуть правительство ускорить проведение социальной и образовательной реформы. Быть может, тогда удастся искоренить в умах людей столь явное тяготение к суевериям. Одно дело – читать сказки и чтить традиции. Пристав вполне допускал определенное влияние фольклора и легенд на литературу, театр. Но, черт возьми, театр – это притворство! А тут – самая что ни на есть настоящая жизнь.
Он нервно походил туда-сюда по комнате, а потом уселся за стол, извлек из шкафчика и положил перед собой пачку бумаги, придвинул чернильницу и обмакнул туда перо. В Бухаресте ждали очередной отчет и просили пристава проявлять строгость при необходимости, и он сделает все, чтобы оправдать доверие. Кто знает, быть может, его даже наградят за усердие.
Моэску вспомнил свой последний разговор с тем приятным молодым господином, что жил в поместье на холме, и ожидал, что тот окажет ему необходимую поддержку при необходимости. Петру пришлось так же столкнуться с проявлением глупых суеверий при строительстве домовой церкви.
Ну вот, пожалуйста! Казалось бы – вполне богоугодное дело! Но эти темные дураки и там нашли причину, чтобы устроить панику. Подумать только: образованный и столь благородный человек был вынужден пойти на уступки этим неблагодарным людям! А ведь он обеспечил их хорошей работой, щедро оплачивая труд! Но и тогда они нашли причину, отказываясь работать!
Пристав слышал, что на невесту господина Синешти напали в лесу, и выражал искреннее сочувствие и негодование. Напасть на беззащитную девушку! Натравить на нее зверей! Верх подлости!
Моэску после этого укрепился в убеждении, что за этим всем стоит вполне обычный, но очень хитрый и коварный замысел. Вероятно, тот, кто затеял нападение, желал заставить господина Петру изменить своим взглядам, настроить против закона. Но, к счастью, он оказался выше подобного и не пожелал играть по правилам преступника, кем бы тот ни был.
Ах, ну что за таинственный подлец! Пристав даже заскрежетал зубами. Попадись ему этот мерзавец – тогда все будет сделано, чтобы негодяя судили по закону. Уж тогда надо будет постараться, чтобы история эта получила как можно более широкую огласку! И когда вскроется преступный заговор, Моэску заставит всех этих неучей отступить от своих взглядов, которые провоцируют хаос в человеческих умах.
Раздражение внутри все больше нарастало.
Чтобы немного успокоиться, пристав принялся пересматривать новые бумаги, предоставленные ему для проведения расследования. Многое из того, что обнаружил он сам и что было найдено по его поручению, противоречило собственным убеждениям Моэску, но он должен был тщательно изучить все, чтобы составить общую картину. Среди исписанных бумаг и церковных книг были записи, особо заинтересовавшие его. Хотя они не совсем имели отношение к происходящему, но могли помочь прояснить некоторые детали в дальнейшем.
Перед приставом лежали копии, которые предоставили в психиатрической лечебнице, располагавшейся где-то близ деревни Арефу, хотя сначала профессор Ион Ковач категорически не желал идти на уступки и раскрывать врачебную тайну, пока его не заверили, что дело, возможно, касается государственной безопасности. И более того, чтобы как-то воздействовать на него, намекнули, что если профессор заупрямится, то в следующем году бюджет содержания лечебницы может быть урезан.
Ковач сперва негодовал, но уступил, впрочем пытаясь до последнего настаивать на своих условиях. С поручителя даже взяли расписку о неразглашении и настоятельно потребовали соблюсти все правила сохранения тайны болезни пациента, а если полученные сведения не смогут никак помочь следствию – уничтожить все копии документов.
Доступ к истории болезни еще облегчался тем, что у пациента не было родственников или друзей, имевших связи, кого-то, кто мог бы за него вступиться.
– Безусловно, пока мы не можем с достоверностью судить, насколько нам будет полезна эта информация и действительно ли существует угроза для государства, – сказал вслух, посмеиваясь, Моэску, разглядывая документы и обращаясь к невидимому собеседнику. – Но пока есть основания так полагать. Лучше проверить и жить дальше со спокойной совестью, чем упустить момент и потом быть разжалованным в рядовые чиновники и сосланным куда-нибудь в провинцию. Так что, любезный доктор, для общего блага будем надеяться, что мои опасения напрасны.
История болезни, заинтересовавшая поручителя, а затем и самого Моэску, касалась одного священника, в чьем распоряжении когда-то был церковный приход в деревне Пьетрари. В копиях, кроме самой истории болезни, нашлось судебное постановление и решение епархии об отстранении от служения за нарушение законов церкви и вероотступничество.
– Хм, – произнес Моэску задумчиво. – Еще один священник. Что ж, посмотрим.
Копии заметок доктора медицинских наук, профессора Иона Ковача
Г-н Павел Ботезату[15] (прим.: какая печальная ирония!), 36 лет, священник (лишен сана, но настаивает на обращении «отец Павел»), уроженец местечка Л. До принудительного лечения в больнице имел приход в деревне Пьетрари, где довольно долго проповедовал.
Поступил в крайне тяжелом состоянии по решению местного суда. Обвинялся в злоупотреблении возложенных на него полномочий, организации религиозной секты, доктрина которой состояла в попирательстве православной церкви и поклонении сатане. Свою вину всячески отрицал.
По характеру – яркий холерик, легко возбудим. Несмотря на довольно субтильную внешность пациента, в состоянии припадка с ним не могли справиться три крепких санитара. Одержим идеей «великого человека», призванного ради «великой цели», о которой, как Ботезату сам выразился, ему поведал «голос».
В первую беседу проявил несдержанность, кричал, что за ним придут – и тогда мы узрим небывалую мощь. Пришлось ввести успокоительное и надеть смирительную рубашку. Велел тщательно за ним присматривать дежурной медсестре.
Утром сообщила, что пациент всю ночь молился, но как-то необычно. Упоминал не то князя, не то господаря, все просил подать особый знак. Твердил про пришествие и кровавые реки. Я ожидал, что при следующей встрече пациент начнет просить о смягчении его участи, о пересмотре дела, как это уже было, но заметил разительный контраст: Ботезату показал себя с лучшей стороны, был невероятно вежлив и предупредителен, даже не заикнулся о помиловании или несправедливости наказания. Не старался запутать меня или уйти от ответов. На все вопросы отвечал четко, почти не задумываясь. У пациента светлый ум, приятное, открытое лицо, когда он не впадает в буйство, но порой в его взгляде мелькает какой-то скрытый огонь.
Сегодня во время приема расспрашивал Ботезату в присутствии ассистента – молодого практиканта, который любезно согласился записывать весь наш разговор, чем значительно облегчил процесс общения с пациентом. Я смог полностью сосредоточиться на нем, не отвлекаясь на необходимое ведение документации.
Ботезату привели ко мне в кабинет, где он уже бывал один раз, но тогда вел себя куда более агрессивно. Беседа началась в обычной манере: поздоровался, расспросил о самочувствии. Пригласил занять кресло напротив. Он покосился на санитара, вставшего у двери, затем уселся и, сложил руки на груди.
П-р Ковач: – Вас что-то беспокоит? Можете рассказать?
П-т Ботезату (пожал плечами): – Довольно странный вопрос, профессор, учитывая, где мы находимся.
П-р К.: – Это не должно помешать вам быть откровенным со мной. Ради вашего же блага.
П-т Б.: – Только мы с вами поставлены несколько в разные условия. И я бы предпочел сам позаботиться о своем благе, но пока лишен этой возможности.
П-р К.: – Поделитесь, прошу вас. Вы можете быть совершенно свободным в суждениях.
(Ботезату прищурился и долго смотрел на профессора.)
П-т Б.: – В последний раз, когда это случилось, суд ограничил меня в передвижении, а моя родная церковь отреклась от меня, хотя я отдал ей не один десяток лет своего искреннего служения.
П-р К. (спокойным голосом, чтобы не рассердить пациента): – Но разве этому не было достаточно веской причины? Считаете, вас оклеветали? Или неправильно поняли?
П-т Б.: – Знаете, об одном и том же можно рассказать с совершенно разных позиций. Все зависит от того, на какой стороне вы находитесь и какую цель преследуете.
П-р К.: – Тогда поделитесь: какую преследовали вы?
(Ботезату выдержал паузу, откинув голову назад; рассмеялся.)
П-т Б.: – Послушайте, профессор. Перестаньте «ощупывать» меня со всех сторон как вашего больного. Попробуйте взглянуть на меня как на совершенно здорового человека. А то, боюсь, мы с вами далеко не продвинемся.
П-р К. (в том же добродушном тоне): – Увы, я просто обязан следовать определенным правилам. Так заведено. Но поверьте, что я очень хочу вам помочь.
П-т Б.: – Начнете обливать меня ледяной водой? Посадите в клетку? Примените ртуть или раскаленное железо? Это ведь тоже в правилах психиатрических больниц?
П-р К.: – В нашей лечебнице мы стараемся использовать более продвинутые методы. Если вы будете следовать установленному распорядку и выполнять мои рекомендации, лечение покажется вам отдыхом в санатории.
(При этих словах пациент разразился громким смехом и долго не мог остановиться.)
П-т Б.: – Знаете, я никогда не жаловался на свою жизнь. Я хотел стать священником с тех пор, как мне пришло видение в четырнадцать лет, и сделал все, чтобы этого добиться. Я верил в свое служение и в свою цель, жертвовал личными интересами ради блага других, как и положено хорошему священнику. Мы ведь с вами похожи во многом. Только вы носите белый халат, а я – рясу. Наша благая цель – спасать людей, возвращать их на путь истинный, давать нужный совет, когда они приходят, совершенно потерянные, не понимая, что делать дальше.
П-р К.: – Могли бы вы немного подробнее рассказать о своем видении? Что там было? Если помните?
П-т Б.: – Помню, словно это случилось вчера. Есть сны, которые быстро забываются и не имеют значения, но, увидев тот самый сон, я понял, что это мое призвание. Мне никогда не забыть огненный взгляд из бездны и голос, повелевший мне следовать за ним. Я был охвачен ужасом и трепетом, не смея пошевелиться или задать вопрос. Но голос велел мне отринуть любой страх и слушаться его во всем. Клянусь, до сих пор меня пронизывает дрожь… Будто сама судьба вела меня, устраняя все препятствия на пути. Я получил образование, которого у меня могло и не быть, получил в хорошем приходе паству, о которой можно только мечтать. И все это время мой кумир, мой небесный посланник – Красный Ангел – направлял меня.
П-р К.: – Позвольте задать вопрос. Почему вы решили, что этот ангел послан вам небесами? Разве вы не предположили, что это мог быть кто-то иной? Так сказать, с другой стороны.
П-т Б. (чуть презрительно): – Говорите прямо, не стесняйтесь. Вы имеете в виду, что вместо Божьей длани надо мной простерлась рука дьявола? Что меня ввели в искушение?
(Профессор развел руками.)
П-р К.: – Я не силен в теологии. Оставлю это преимущество вам. Я лишь смею предполагать, чтобы изыскать истину.
П-т Б.: – Полагаете, я настолько слеп, что не смог бы отличить беса от ангела? Неужели бы я не почувствовал злого коварства и желания соблазнить, сбить Божьего слугу с истинного пути?
П-р К.: – Простите мои подозрения, я всего лишь скромный врач. Не мне тягаться с вами в данных вопросах. Поэтому прошу объяснить мне: как вы убедились в этом? О чем вы с ангелом говорили?
П-т Б.: – Я не смею вдаваться в подробности, ибо это касается только моего Князя и меня.
(При этих словах профессор быстро посмотрел на пациента.)
П-р К.: – Погодите, уважаемый г-н Ботезату…
П-т Б.: – Прошу, обращайтесь ко мне «отец Павел». Вы ведь понимаете, что сана меня лишили незаконно?
П-р К.: – Безусловно… Что вы имеете в виду, когда говорите «мой Князь»? И тогда при чем тут ангел?
(Взгляд Ботезату снова проникся неистовством.)
П-т Б.: – Что же, я поясню, хотя за вашими вопросами мне видится плохо скрытое высокомерие. Не пытайтесь возражать, любезный профессор! Меня трудно обмануть – даже такому знатоку психиатрии, как вы. Однако я возьму на себя труд объяснить вам, что видится мне вполне естественными и понятными вещами. Но вы будто погрязли в своем грубом материализме, и оттого ваше духовное зрение ослабло, а может, никогда и не было достаточно сильным. Ангел, являвшийся мне в видениях, был посланником высочайшей воли. Он – мой наставник и проводник в мир, в котором я мечтал оказаться. Он велел мне собрать избранную паству для моего Князя, и я готов был служить. Знаете ли вы о скрытых текстах, которые не вошли в Библию? Знаете, что от нас утаивают множество веков, не желая, чтобы мы обрели собственную силу и власть? Красный Ангел возвестил, что грядет Князь, а перед этим будут дарованы знамения, которые я сам наблюдал воочию! Мои глаза не могли солгать мне, как и мой разум! О нет! Они всегда верно служили мне!
(Г-н Ботезату говорил все более возбужденно, и санитар у двери сделал нерешительный шаг вперед, но был остановлен едва заметным движением руки профессора.)
П-р К.: – Вам не о чем так волноваться, господин… хм… отец Павел… Прошу, чуть подробнее о знамениях. Какие из них вам удалось увидеть?
(Перед тем как ответить, пациент устремил взгляд вдаль, будто что-то увидел позади профессора, и застыл, не реагируя на вопросы, пока наконец не пришел в себя.)
П-т Б.: – О том, что сказано в Откровении Иоанна Богослова, – появлении Огненного Ангела и воскрешении мертвых. Но только это еще не все. Есть и другое, обнаруженное давным-давно в апокрифических текстах, но спрятанное от любопытных глаз, от нас с вами. Они скрывают… Они боятся… Боятся Его… Но Он придет… Нет, Он уже среди нас! И покарает всех, кто воспротивится Ему! Я знаю! Ангел возвестил мне!..
Запись сделана позднее мной (Ковач)
На этом пришлось закончить, так как у пациента начался тяжелейший припадок. Он вдруг кинулся на меня, молниеносно перелетев через стол. Санитар и ассистент опешили, но тут же бросились вперед, чтобы оттащить его. Нам втроем едва удалось удержать Ботезату, а на шум тут же поспешили еще двое санитаров. Вкололи больному сильнодействующее успокоительное. Мы все порядком устали, пока пытались утихомирить его. Бедный мальчик-практикант весь побелел от страха, но я поспешил поддержать его и заверить, что он превосходно справился.
Кажется, работа предстоит трудная.
Несмотря на то что наша последняя беседа завершилась, как говорится, «на повышенных тонах», мне удалось нащупать в поведении Ботезату кое-какие нюансы, которые помогут лучше раскрыть его сущность и заставить пациента довериться мне. Как бы я ни старался избегать провокационных вопросов, он, нарочно или инстинктивно, выводил меня на них. Возможно, стоит ему поддаться? Посмотрим тогда, что он скажет. С другой стороны, стало очевидным, что Ботезату легко раздражается, если чует хоть малейший намек на невежество или сомнение в его словах.
Удивительно, как в нем сочетаются эти стороны личности! Бо́льшую часть беседы пациент казался совершенно нормальным, пока мы не принялись развивать тему двух сущностей, которые для него являются главенствующими в собственной иерархии.
Красный Ангел и Князь…
Идея! Выдам Ботезату бумагу и мелки после приема препаратов. Кажется, он как-то упомянул, что неплохо рисует. Посмотрим, пожелает ли он запечатлеть своих кумиров на бумаге.
Еще я попробовал сделать краткий анализ рассказанного им, обобщить особые упоминания и фразы. Я выписал их в столбик, чтобы иметь под рукой так называемые «тезисы пациента»:
− видения на религиозной почве;
− создание опасной секты;
− Апокалипсис: кровавые реки, пришествие, воскрешение мертвых.
Итак, предварительно, наличие у Ботезату галлюцинаций, бреда, возбужденности, разговорчивости, перепадов настроения и чувства превосходства над другими наталкивает на мысль о параноидальном расстройстве и нарушении целостности личности. Пациент определенно религиозный фанатик, но крайне осторожный, как и большинство лидеров религиозных сект. Бесспорно, слепо убежден в своей правоте и не способен принять иную точку зрения. Он все понимает, ясно мыслит, разум его весьма высоко развит, однако больной подозрителен и враждебно воспринимает любую попытку переубедить его.
Подробно расспросил о возможных травмах и болезнях, но Ботезату утверждает, что всегда чувствовал себя превосходно и даже почти не болел простудой. А вот когда я задал вопрос о семье и близких, поспешил меня заверить, что никогда не страдал от их отсутствия. Как и было указано в его деле, Ботезату воспитывался в приюте, а затем некий благодетель похлопотал о его определении в семинарию. К делу были приложены все копии имевшихся документов из всех этих учреждений. Всюду только положительные отзывы: отличная учеба, примерное поведение. Ни разу не был замечен ни в чем недостойном. Конечно, до того, как организовал свою секту и отклонился от веры.
Значит, искать сведения нужно примерно с тех пор, как Ботезату начал свою деятельность в качестве священника в приходе Пьетрари, куда его назначили после самых благожелательных рекомендаций от архиерея. Что могло произойти со святым отцом, приспешником и ревнителем своей веры, раз он попрал все то, во что так верил?
Если ознакомиться с копиями показаний бывших последователей секты Красного Ангела, становится совершенно очевидным чье-то деструктивное воздействие на Ботезату. К несчастью, кроме него самого, пострадали и многие приверженцы секты.
Случаи самоубийства как желания доказать возможность воскрешения людей; «кровавое причастие» – своеобразная интерпретация церковных таинств; запугивание и преследование сомневающихся – вот неполный список того, что творилось в секте Красного Ангела.
Выдержки из некоторых показаний жителей деревни Пьетрари
Штефания Н., 27 лет
«Отец Павел сперва нам всем очень понравился. Он был внимателен к каждому, спрашивал, бедствуем ли мы и есть ли у нас еще какие-то заботы, старался помочь всем, кто к нему обращался. До него в приходе был отец Марк, который обходился с прихожанами строго, был очень суров и даже груб, всячески стращал нас Страшным судом. Мы боялись его как огня! После него отец Павел показался истинным “агнцем Божиим”. К нему народ валом шел на проповеди, даже напоминать не надо было.
Как-то один мужик напился и спалил скирду сена в церковном дворе. После исповеди убивался и плакал, пообещав никогда больше не пить. И правда за ум взялся. Рассказывал, что отец Павел так смотрел – будто в душу заглядывал, а сам говорил тихо и спокойно. Через него сам Бог говорил, истинно! Вот люди ему и доверились – все как на духу рассказывали. Не опасались, ничего не утаивали и шли легко на исповедь, даже с огромной охотой.
На одной проповеди отец Павел, как обычно, выбрал какой-то отрывок из Писания и разбирал его, а мы слушали. Тут он заговорил о чаше с кровью и о вкушении… Не помню точно. Сами мы почти не умеем читать и всегда полагаемся на священника. Так жили и наши предки. Отец Марк считал, что перед причастием обязательно следовало исповедоваться, и был весьма строг в этом. А тут отец Павел заговорил о том, что можно единожды совершить особое причастие и войти в благодать, навечно получив прощение и принятие Бога. Мы так это поняли. Это было как-то чудно́, но мы доверяли ему.
Отец Павел говорил, что есть избранные, которые спасутся, если вкусят кровь и плоть, но особым образом. Это одна из великих тайн, которую он пришел открыть нам, ибо мы и есть избранные. Он сказал, что есть возможность жить вечно. Надо лишь вкушать кровь… Мне уже тогда стало не по себе, но я ходила и слушала отца Павла, потому что он казался настоящим спасителем…»
Иван Ч., 19 лет
«В первый раз я вкусил кровь ягненка. Отец Павел сказал, что нужно привыкнуть ко вкусу. Я ужасно боялся, и мне было противно, но я пил, потому что так он сказал. Вся моя семья ходила на эти проповеди, и мы верили, что таким образом спасемся. Отец Павел говорил, что это тайна и что вся остальная церковь скрывает от нас истину. Но после трех знамений явится Князь Жизни – так он называл того, через кого нам будет послано спасение. Мы обретем новую жизнь и никогда не умрем. Но пока нужно хранить тайну и готовиться к пришествию Князя. Одно знамение уже было явлено. Отец Павел сказал, что с неба упала большая огненная звезда. Она оставила след в небесной тверди и начертала лик Князя. Мы не могли видеть его, так как еще слепы, но скоро мы прозреем. И мы ждали, пока это произойдет…»
Ион Д., 42 года
«Я очень гордился тем, что отец Павел среди прочих взял меня в верные служители церкви. Он пообещал нам, что вечная жизнь начнется уже на земле, но мы должны верить ему и делать все, что он скажет. Отец Павел рассказал, что есть несколько ступеней посвящения – и на последней из них нам будет позволено лицезреть Князя Жизни. К этому времени для нас все изменится, и мы больше не будем прежними слабыми людьми. Для нас не будет болезней и старости, потому что Князь дарует жизнь вечную прямо тут, среди людей, и не надо ждать Царствия Небесного.
Меня очень обрадовало, что можно будет превозмочь старость и всякий недуг, потому что в тот момент я был сильно болен и боялся смерти. Поэтому я делал все, что говорил отец Павел. На первой ступени мы пили кровь ягненка. Кого-то тошнило, но отец Павел сказал, что так мы смиряем свою слабую плоть и готовимся к следующей ступени. Он ждал второго знамения, когда можно будет готовиться к перерождению, и мы тоже ждали этого с нетерпением. Отец Павел хвалил меня и пообещал, что я стану одним из его жрецов. Я и не надеялся на такую милость, но он сказал, что у меня крепкий дух и чтобы я ничего не опасался…»
Мария Ш., 28 лет
«Отец Павел отобрал из каждой семьи по человеку, а потом из них оставил восьмерых, которые должны были стать наследниками его воли. Среди них была и я. В назначенное время – это была поздняя ночь – мы собрались в церковном амбаре. Там все уже приготовили к нашему приходу. Отец Павел встретил нас на пороге и спросил, насколько крепка наша вера и как далеко мы готовы зайти ради вечной жизни и возможности приблизиться к Князю. Мы должны были принести клятву верности и принять любой путь, даже если он покажется нам страшным или опасным. Все переглянулись. Я видела, что многие боятся, да и сама боялась, но потом мы собрались с духом, и каждый дал свою клятву.
Войдя в амбар, мы увидели большой круг из горящих свечей, внутри которого стоял открытый гроб. Отец Павел показал на него и произнес: “Вот вам второе знамение. Князь посылает своих верных слуг, чтобы они передали нам его силу”. Я подошла ближе и с ужасом узнала в покойнике одного колдуна, который умер не так давно. Но он выглядел как живой. На щеках горел румянец, а губы были красные.
Я отшатнулась от гроба, все во мне так и заходило ходуном, я чуть с ног не свалилась, но отец Павел встал рядом, посмотрел мне прямо в глаза и напомнил о моей клятве и о силе духа, которая сейчас проверялась. Он сказал, что мы должны позволить ему поставить себе метку. В это время страшный колдун открыл глаза и свирепо на меня уставился. Я оцепенела от страха и не могла пошевелиться, и тогда отец Павел взял мою руку и поднес ее к губам старого колдуна. Тот схватил ее, впился зубами и принялся пить мою кровь!
Не знаю, как я это вынесла… Мерзкий колдун намертво присосался к моей руке, а я все это время смотрела, как он держит ее холодными пальцами с грязными когтями, и вся покрывалась по́том.
Правда, отец Павел не позволил ему пить много, иначе яда в слюне не хватит на остальных… Потом все посвященные подходили к гробу и давали себя укусить… Я не помню, как потом добралась домой… Хотелось плакать. Наши предки всегда боролись с ожившими колдунами и упырями… но ведь отец Павел знает об этом и все же поступил так с нами. Разве он не желает нам блага?»
Думитру В., 34 года
«Мы готовились, чтобы стать посвященными. Отец Павел объяснил, что с помощью ожившего колдуна мы изменимся сами и сможем менять кого захотим. Нужно было пройти три ночи посвящения, потому что яда колдуна всем досталось понемногу и превращение не могло наступить сразу. Мы должны были хранить все в тайне, и тогда благодать Князя снизойдет на нас. Мы верили отцу Павлу. Он предупреждал, что новая жизнь потребует отречения от всего, что нас связывало с прежним миром, и что найдутся те, кто станет переубеждать нас. Но таких нельзя слушать, ибо они слепы и не понимают истинного предназначения. Отец Павел так убедительно говорил, что мы готовы были пойти за ним куда угодно…»
Василе П., 36 лет
«После первой ночи посвящения я начал видеть странные сны. Не могу подобрать слов, чтобы описать то, что видел. Это было очень страшно. Приснилось, что я умер, Бог проклял меня и я оказался в аду с демонами и прочей нечистью. Отец Павел сказал, что меня запугивают другие силы, чтобы я свернул с назначенного пути, но мне нечего бояться и надо пройти все до конца. А потом выяснилось, что умерла одна из укушенных женщин. У нее пошла кровь из горла и глаз, и она упала прямо на улице. Женщину подняли и увидели на ее руке след от зубов.
Все, кто не знал о посвящении, стали кричать, что пробудился стригой и надо его найти, чтобы обезвредить. Кто-то тут же вспомнил, что не так давно похоронили колдуна. Мол, его следует откопать и вонзить кол в сердце. Отец Павел принялся всех успокаивать, но сестра погибшей не стала слушать. Она заявила, что ей давно не нравится то, что происходит в деревне. Сказала, что так этого не оставит. Этой же ночью женщина пропала. Никто ее больше не видел. Но благодаря этому пошли слухи, люди стали сомневаться все больше.
Один из посвященных не выдержал и признался своему отцу. Тогда несколько людей сговорились и тайно отправились к местному чиновнику, чтобы сообщить о происходящем, а тот уже написал в Бухарест. Когда из города прибыли судья с жандармами и поверенный от церкви, оставалась одна ночь для нашего посвящения. Отца Павла арестовали, но трудно было доказать, что колдун кусал нас, так как его тела не нашли, хотя мы все в итоге признались.
Власти и церковь сочли, что отец Павел хотел организовать свое богохульное служение и использовал разные способы обмана, чтобы внушить нам мысли о вечной жизни. Никто не поверил, что колдун мог воскреснуть. Сказали, что это был обычный человек, актер, нанятый, чтобы усилить впечатление и заставить нас делать то, чего хочет отец Павел. Вместе с ним арестовали более тридцати человек, но всех потом отпустили. Не было доказано, что мы причастны к его делам. Господин следователь сказал мне, что нас всех обманули и что отец Павел – сумасшедший…
Не могу выразить, что я испытал. Страх, отвращение, но и радость, что все это закончилось, потому что в глубине души меня не оставляла мысль, что мы делаем что-то ужасное…»
Продолжение записей профессора Ковача
Ботезату необычайно покорен и тих. Целыми днями рисует и что-то пишет. Исписал целую стопку бумаги, но пока не показывает. Похоже, это приносит ему огромное удовольствие. Я велел хорошенько следить за ним: уверен, наш святой отец что-то замыслил. Хотя с него взял обещание: стоит ему выкинуть какой-нибудь фокус, у него немедленно заберут мелки и бумагу. А при повторении инцидента – посадят в карцер, чего, конечно, совсем бы не хотелось. Полагаю, Ботезату и сам это понимает. Хотя для человека, наделенного определенными властью и положением среди своей паствы, убежденного в некой мессианской идее, выглядит чересчур смирившимся. Но, видно, он взвесил некоторые решения и понял, что сейчас ему будет удобнее проявить смирение, ведь буйство ничем хорошим не закончится.
Время от времени я беседую с пациентом. Каждый раз меня поражает глубина его знаний, начитанность, недюжинный ум. Но отчего такие способности он решил употребить во зло? Как бы хотелось вернуть Ботезату незамутненный разум, но, к несчастью, это уже невозможно. Не желал бы подписать собственной рукой распоряжение о том, чтобы подвергнуть его лоботомии: для него это подобно смертному приговору. Надеюсь, лечение даст свои результаты.
Кто знает, быть может, когда-нибудь больной вернется к обычной жизни. Хотя и в это верится с трудом.
Посетил Ботезату. Все стены он завесил своими рисунками. Надо признать, он прекрасный художник. Многие рисунки могли бы занять достойное место на какой-нибудь выставке. Они полны глубокого внутреннего страдания и надежды обрести понимание у зрителя. Темные, надломленные фигуры, пылающий пронзительный взгляд, скрюченные пальцы рук, как бы в сильнейшем нервном напряжении. Похожи на безумных людей, одержимых манией величия. Впрочем, было несколько картин, вызвавших еще более пристальное внимание.
Все они изображали одно и то же существо, так как я не могу назвать его человеком. Это скорее адский демон или дух, объятый огнем. Ботезату, несомненно, превосходно его изобразил. Я бы осмелился даже назвать это творением гения, хотя и невероятно пугающим. Уверен, стоит кому-то увидеть взгляд этого демона, пусть даже нарисованного, – и его никогда не забыть, настолько он проникает в душу. Даже я, понимая обстоятельства, привыкший к разным проявлениям безумия, несколько опешил, хотя постарался не выдать этого. Ботезату внимательно следил за моей реакцией и немедленно спросил, какими я нахожу его работы. Я ответил чистосердечно, что работы превосходны и что я доволен его поведением, поэтому ему принесут еще мелки и бумагу.
– Расскажите немного о своих рисунках, – попросил я.
Ботезату устремил на меня тяжелый взгляд:
– Знаете, профессор, мне показалось, что я достаточно выразил все, что думаю, в этих образах. А вы должны быть достаточно проницательным, чтобы их понять.
Я согласился с его суждением, но заметил, что услышать дополнение из его уст также весьма интересно. Ботезату проворчал, что я снова вижу в нем лишь пациента психиатрической больницы, а не простого человека.
– Но вы и не простой человек, – возразил я с жаром. – Не думаю, что простым людям под силу сделать то, что удалось вам.
Эта фраза могла быть им истолкована превратно и вызвать приступ ярости, но, к счастью, вышло наоборот, и он расплылся в улыбке.
– Благодарю за комплимент, профессор Ковач, – произнес Ботезату чуть горделиво. – Мне лестно слышать от вас подобное.
С этими словами он отвернулся, посвистывая, и уселся за стол, чтобы продолжить писать. Я не стал его тревожить и удалился.
Нет, все-таки! Какое удивительное сочетание простоты и высокомерия! Так как Ботезату не ответил, что за демон изображен на рисунках, я предположил, что речь как раз о Красном Ангеле – адском вестнике, направившем Ботезату на еретический путь. Но в таком случае где же пресловутый Князь Жизни? В следующий раз обязательно спрошу. Судя по благоговению, с которым пациент отзывается о нем, это также неординарная сущность, хотя пока не могу твердо судить, подразумевается ли человек или нечто потустороннее.
Подождем.
Видно, я допустил оплошность, позволив Ботезату вообразить, что хоть малейшим образом признаю его необычность. Также я зря согласился смягчить режим, разрешив пациенту писать и рисовать. Я полагал, что преобладающая часть его сознания все же рациональна.
На рассвете меня разбудили: наш святой отец пытался покончить с собой. Я быстро оделся и поспешил к нему. Ботезату уже привязали к кровати, и глаза его, полные ненависти, метали молнии.
– Скажите им, – закричал он, – что я не такой идиот! Я не собирался умирать! О нет! Не дождетесь. Не таков Павел Ботезату! Вы еще узрите мою мощь и пожалеете, что отнеслись с подобным неуважением к посланнику Князя!
Я приблизился почти вплотную к его постели и постарался, чтобы мои слова утихомирили больного. Хотя ему уже ввели дозу успокоительного, оно действовало медленнее, чем ожидалось.
– Но позвольте узнать: зачем тогда вы вскрыли вены? Довольно странный поступок для человека, утверждающего, что он хочет жить.
– Конечно хочу! – снова крикнул он сердито. – Но скажите, профессор: мог ли я закончить свою работу, если вы обманули меня? Что мне оставалось делать?
– Простите, но в чем же состоит мой обман? – искренне недоумевал я.
Он яростно засопел и заскрежетал зубами.
– Вы обещали дать мне новые мелки. Я ждал до вечера, но обо мне забыли. Но вы не понимаете! Я должен был закончить! Должен был! Иначе это оскорбит его!
Я начал кое-что понимать.
– Ах, что же вы не позвали кого-нибудь? Ведь я и правда распорядился. Но вы поторопились. Неужели вы решили умереть только потому, что уставшие за день санитар или медсестра не принесли вам мелки?
– Вы так и не поняли меня, профессор! – Ботезату гневно прищурился. – Я не собирался умирать – лишь хотел закончить рисунок. И использовал свою кровь, чтобы сделать это, ибо не мог ждать.
Теперь мне стало ясно. Я вздохнул, не желая его разозлить еще больше, и произнес:
– Я лишь беспокоюсь о вашем здоровье. Ведь вы могли не рассчитать и потерять больше крови, чем допустимо в таких случаях для сохранения жизни.
– Это неважно, – отрезал он. – Скоро Князь найдет меня по оставленным знакам. Красный Ангел являлся мне и пообещал, что придет за мной, чтобы призвать в свои служители.
– Замечательно, – сказал я. – Быть может, нам даже удастся с ним побеседовать? Вы не возражаете?
Ботезату с холодным презрением покосился на меня.
– Он не станет говорить с вами. Вы ему неинтересны.
Я улыбнулся.
– Жаль это слышать, – произнес я как можно учтивее. – Но вы сказали, что использовали свою кровь, чтобы завершить рисунок, – это так?
Ботезату мрачно сверкнул глазами.
– Я почти закончил его, но ворвались два здоровенных варвара и бесцеремонно скрутили меня, не дав завершить начатое. Такое обращение с нормальными людьми просто недопустимо.
– Вы уж простите их. Эти варвары думали, что спасают вам жизнь. С вашего позволения, я бы взглянул на рисунок. Я ведь говорил, что вы превосходный художник, а я теперь, так сказать, ваш поклонник.
Ботезату недовольно что-то проворчал себе под нос, но, видно, моя фраза ему понравилась – он снисходительно кивнул куда-то в угол.
Я посмотрел туда, куда он показывал. Сначала не заметил каких-либо изменений, но потом мой взор сместился правее – в затемненный угол, где была небольшая ниша. На стене был запечатлен мужской портрет в полный рост. Меня поразили многообразие деталей и их тщательная проработка, я даже не смог охватить их взглядом за один раз. В основном преобладали черный, красный и белый цвета, что придавало портрету драматичную выразительность. Чем больше я всматривался в суровые, но не лишенные некой привлекательности черты, тем больше испытывал странную тревогу, совсем мне не свойственную.
Весь облик мужчины говорил о непоколебимости, властности и жестокости, длинные волосы обрамляли хищное лицо с острыми скулами. Взгляд пронзал, от него трудно было оторваться, и при этом он внушал страх. Я потерял счет времени, глядя на портрет, написанный с невообразимым мастерством. Казалось, незнакомец вот-вот обретет естественные краски, живой объем и шагнет навстречу.
– Что скажете, профессор? – донесся до меня голос Ботезату. Судя по его самодовольному тону, он понял, что рисунок меня впечатлил. Но я признал, что так оно и есть, и он продолжил: – Вы удостоились особой чести. Но, боюсь, я изобразил не весь портрет целиком по известной вам досадной причине: мне не позволили окончить его. Вы чувствуете особый трепет? Вас переполняет желание поклониться ему?
– Вы – большой мастер, – признал я. – Не каждый художник сумеет столь тонко передать настроение и душу изображаемого. Но вам удалось. И безусловно, я с нетерпением буду ждать завершения портрета. Вам обязательно выдадут мелки. А вы, в свою очередь, пообещайте, что не станете делать то, из-за чего вас вынуждены были приковать к постели. Мы ведь можем договориться, как разумные люди?
Я отошел от ниши с портретом и вернулся к изголовью постели Ботезату. Он не спускал с меня глаз, о чем-то раздумывая, и наконец ответил:
– Вам понравится, когда я закончу. Мне бы хотелось продолжить сегодня, если не возражаете. Это все, чего я прошу.
Я сделал вид, что нисколько не возражаю.
– Ваши способности достойны внимания. Расскажите чуть подробнее: как вы писали портрет? Если я верно понял, вы ждете пришествия того, кто там изображен, так?
На лице Ботезату отобразилась ленивая скука.
– Ну же, профессор, проявите больше уважения и понимания. Если я не встречал его в жизни, это не значит, что его не было. Но есть и другой способ.
– Предположу, что вас посещали видения. Это так?
Внезапно он сделался отстраненным и приобрел равнодушный вид. Как я ни старался разговорить Ботезату, он упрямо молчал, а потом и вовсе впал в прострацию.
Я велел присматривать за ним и положить на стол несколько коробок со злосчастными мелками. Мне стало интересно, что Ботезату вздумает еще нарисовать. Его случай наверняка вызовет любопытство моих коллег. На следующей неделе прибудет экспертная комиссия. Несомненно, их будет чем удивить…
Пристав устало выдохнул и отложил бумаги. Оставалось прочесть еще немного, но ему хотелось передохнуть. И так голова шла кругом. Его настораживало, что этот сумасшедший священник зачем-то устроил странный спектакль с привлечением колдуна для своих последователей. Тот факт, что он заставлял их участвовать в отвратительных ритуалах, лишь убеждает в его безумии. Конечно, ни о каком воскрешении речи идти не могло. Да и труп колдуна не был найден. К счастью, у несчастных людей хватило ума привлечь жандармерию. Жаль, что не обошлось без жертв, но их могло быть гораздо больше, доверься они окончательно безумцу, облаченному в рясу.
Но что объединяло эти разные случаи, имеющие место в деревне Пьетрари и здесь? Все происшествия так или иначе связаны с суеверными страхами или верой в потустороннее. Жители деревень боялись выходцев с того света. Тех, кто пробудился из мертвых и вернулся к живым, чтобы пить их кровь. Моэску ни на секунду не усомнился, что это какой-то большой коварный замысел. И теперь у него было имя главного подозреваемого. Точнее – два. Несомненно, это главные зачинщики беспорядков. Бывший священник Ботезату называл их Князем и Ангелом. Но кто скрывается за этими личинами, спрятанными во мраке незнания? Безусловно, это властолюбивые люди, обладающие определенным влиянием. Должно быть, есть какая-то главная секта, которой они руководят.
Но где они скрывались раньше? И почему появились сейчас? Становилось очевидно, что эта зараза распространялась потихоньку и свое начало взяла в этих окрестностях.
Обдумав некоторые детали, пристав продолжил писать отчет. Его нужно было срочно отправить в столицу. Заодно он запросит некоторые дополнительные документы и исторические сведения, которые могут пролить свет на это темное дело.
Тут явно какой-то заговор.
И Моэску решил, что непременно выйдет на этих мятежников, избравших путь предательства, когда стране так нужно единство.