Несмотря на желание сохранять твердость духа, теперь это удавалось с трудом. Аника, плача, рассказала, что в соседней деревне произошло еще одно убийство, которое потрясло окрестности.

На днях там сыграли свадьбу. Молодоженов оставили почивать одних, гости разошлись по своим домам. Утром, когда родители жениха и невесты пришли справиться о здоровье молодых, они обнаружили на пороге подозрительные темно-красные лужи, липнувшие к ногам. Дверь никто не открывал. Разволновавшись, ее выломали. Возлюбленные лежали рядом, заботливо накрытые свадебным покрывалом, но стоило его отдернуть, как родители отшатнулись с криками от представшего перед ними зрелища.

– Кто-то вырвал им горло, госпожа, разорвал до костей, – всхлипывая, поделилась Аника, глядя на пораженную Елену. – Страшное зрелище было, не передать. Я сама бы такое ни за что не выдержала, а уж что говорить про несчастных родителей…

– Какой ужас, – прошептала Елена. – И что же теперь? Отчего бездействуют власти?

– Им уже сообщили, – ответила горничная. – Да только это не поможет. Поздно. Помните, я говорила про первый случай? Про соседку моей сестры? Так вот, когда открыли гроб, чтобы кол забить, у нее на губах кровь была, а сама покойница выглядела как живая. Кол-то ей забили, горемычной, а она, как мне сказали, в этот миг глаза как откроет! Да с такой яростью и злобой поглядела! Ну, а потом ей и голову отрезали на всякий случай.

– Ох, Аника, перестань. – Елена закрыла глаза, пытаясь отогнать от себя представшее жуткое видение и подавить дурноту. – Ну что ты такое говоришь? Как мертвые могут смотреть и двигаться? Может, то вообще глубокий сон был, а твои односельчане убили невинную девушку с перепугу?

– Да что вы, госпожа. – Аника ощутила досаду из-за того, что ей не верят. – Неужто они бы не убедились?

– И как же они это сделали?

– Честный крест ей показали и чеснок положили на грудь. А она как застонет, как выгнется, а встать-то не может! Мертвяки ведь к гробу прикованы днем! Ну, стало сразу ясно, что еще чуть-чуть – и еще одна душа христианская погибнет. Сам брат ей кол и забил в грудь. Отмучилась, бедная, – сказала Аника, вздыхая, и перекрестилась. – Теперь по всем кладбищам пойдут мертвяков искать, чтобы найти и уничтожить, иначе они так и будут людей губить. Плохо то, что мертвяки не всегда на кладбищах скрываются. Они могут в любой темной расщелине ждать, на чердаке, в подвале. Им-то главное, чтоб их никто не нашел и не потревожил, пока они отдыхают.

Она все говорила, причитая, а Елена вспомнила про гроб, который стоял в дальнем углу сада. Неприятный мороз пронесся по ее коже.

«Но гроб ведь закрыт, – подумала она. – Крепко заколочен. Оттуда не выбраться. Да и что это я, в самом деле. О чем думаю? Там просто лежат истлевшие кости бедняги монаха. Только и всего».

В поместье все взволновались, узнав о происшествии в деревне. Слуги ходили бледные, подавленные, впрочем, хозяева тоже были весьма опечалены страшными событиями. Петру, правда, был убежден, что суеверные крестьяне просто нагоняют страху на себя и окружающих. Должно быть и рациональное объяснение случившемуся.

В окрестностях появился убийца, у которого имелись свои счеты с погибшими. Какие именно? Пока Петру не мог сказать и не строил особо догадок, предоставив выяснять это властям. Из столицы даже прислали военный отряд для охраны порядка. Солдаты должны были оставаться в деревне до установления причин произошедшего. Прибыл с ними и следственный пристав Георгий Моэску, которому поручили расследовать это дело.

Услышав это, Петру остался доволен и всячески убеждал испуганных дам, что теперь можно быть спокойными. Он слышал о личности пристава. То был убежденный в необходимости соблюдения законов человек, строгий и последовательный в своих действиях. Моэску тут же ввел комендантский час, велел по возможности не оставаться в одиночестве и не выходить на улицу после захода солнца, когда будет труднее следить за соблюдением порядка.

Увы, несмотря на эти меры предосторожности, еще один труп был найден буквально через день, после прибытия дознавателя с военными.

Юноша, почти мальчик, еще засветло отнес приставу крынку молока, которую передала его мать, и благополучно вернулся домой. Мать, услышав его голос в сенях, успокоилась и продолжила хлопотать, накрывая на стол. Думая, чего сын так долго возится, она выглянула в сени и обнаружила мальчика. Он сидел, прислонившись спиной к стене, – еще теплый, но уже неподвижный. Подняв страшный крик, мать бросилась к приставу. Всполошилась вся деревня, везде зажгли огни, людей охватил неописуемый страх. Как можно чувствовать себя в безопасности, когда смерть настигает в собственном доме? Осмотрев мальчика, пристав обнаружил на его плече глубокий след, будто от звериного укуса.

Аника сказала, что мать не позволила вбить мальчику кол в сердце, а упросила лишь обойтись полынью да чесноком, а еще положила ему на грудь большой крест. Жители ворчали, однако понимали чувства бедной женщины и дозволили похоронить мальчика так.

Но оказалось, что зря. Как утверждал насмерть перепуганный старик, чей дом стоял напротив ее дома, ночью он встал выпить воды и случайно выглянул в окно. Он заметил, как маленькая фигурка в белом, вся измазанная землей, проскользнула в дымоход и исчезла. Сперва старик подумал, что ему почудилось: слишком уж быстро все произошло, да и дымоход довольно узкий, – но он остался у окна, чтобы понаблюдать. Постояв какое-то время, он не услышал ни криков, ни звуков борьбы, так что отправился спать. А наутро женщину обнаружили мертвой с похожими следами на шее. Лицо ее было, впрочем, спокойным и не искаженным смертной мукой. Она держала руки перед собой так, будто кого-то обнимала. Никто из соседей ничего не видел и не слышал – кроме того, что поведал старик.

Петру, услышав о новых волнениях, попросил невесту не ездить в деревню одной. Будет лучше, если до выяснения обстоятельств она будет соблюдать осторожность.

Елена и сама была под сильным впечатлением от рассказов Аники, переживала, но не о себе, а о тех несчастных, с кем приключилась такая беда. Она надеялась, что к ее свадьбе необъяснимая напасть покинет их края. Мысли о собственном счастье казались девушке почти кощунственными среди непрекращающихся смертей. Но она не торопилась делиться этими соображениями с женихом, понимая, что огорчит его такими словами.

Влад, точно понимая, что своим приездом мог доставить некоторые неудобства, несмотря на заверения Милицы, бо́льшую часть времени проводил в своих покоях, не желая лишний раз тревожить хозяев дома. К тому же он признался, что страдает редким и неизлечимым заболеванием – непереносимостью солнца, что тут же вызвало сочувствие со стороны дам.

– Прошу вас, мне бы не хотелось вызвать жалость к моей персоне из-за этой досадной болезни. Она протекает в относительно легкой форме, но чего я не терплю, к моему глубокому сожалению, так это пребывания под ярким солнечным светом.

– Жаль это слышать, – заметила тетя София, печально покачивая головой, отчего серьги в ее чуть обвислых ушах звякнули. – Но последнее время погода нас не жалует. Прогулки могут доставить вам много удовольствия.

– Несомненно, – улыбнулся Влад. – Однако, вынужден признать, я тоскую по солнцу. Оно недоступно мне, хотя его лучи чрезвычайно манят меня. Увы, я не смею поддаваться этому влечению, иначе меня ждет суровая расплата.

Елену задела тайная грусть, прозвучавшая в его словах. Теперь она могла объяснить цвет его лица, которое было слишком бледным даже для аристократа. Она должна была догадаться, что Влад пытался скрыть свой недуг. В этом они были похожи: обоим было неприятно говорить о своих слабостях.

– Кузен, не сочтите за грубость, но позвольте задать вопрос… – начал Петру и замолчал, вопросительно глядя на Влада.

Тот, по всей видимости, догадался, о чем его спросят, но сохранял удивительное спокойствие.

– Как так вышло, что ваш отец увез маленького ребенка в Италию, где жаркое солнце – довольно частый гость? Простите, но мне показалось верхом безрассудности жить в подобной стране. И отчего, – он обернулся к матери, которая поглядывала на него обеспокоенно, – дядя ни разу не упоминал о вашей болезни в письмах? Не упоминал ведь, матушка?

Повисла странная, даже неприятная тишина.

«Да что же это с Петру?» – подумала Елена с досадой и отчаянно закусила губу. Пожалуй, и тетя София, и Милица испытывали сейчас такую же неловкость, как и она.

– Отец действительно не упоминал о моей болезни, – ответил Влад сдержанно. – Отчасти потому, что она проявилась в более позднем возрасте, отчасти – не хотел тревожить жену своего брата. Италия – благословенный солнцем край, вы правы. Но как только обнаружилась моя болезнь – а произошло это не так давно, – мы переехали на самый север, где климат был вполне сносным для меня.

– О, как, должно быть, расстроился ваш отец. Страшно вообразить. Знать, что твое дитя страдает, переживая подобное… – Милица с состраданием посмотрела на Влада. – Сожалею!

– Да, это весьма его огорчило, – признал Влад. – Но он проявил недюжинное мужество, которое передалось и мне. К тому же отец немедля занялся моим лечением. К нашим услугам были лучшие врачи. Так что развитие болезни удалось остановить, но избавиться от нее, к сожалению, невозможно.

Петру, которого не оставляло необъяснимое и тревожное чувство, задал еще несколько подобных вопросов, но ими лишь вызвал безмолвное возмущение Елены. Ей казалось, что она совершенно не узнает любимого жениха. Он никогда прежде не позволял себе при ней подобную бестактность. И его мать, судя по всему, тоже была весьма удивлена.

Что самое поразительное, так это то, с каким достоинством при этом держался Влад – немного холодно, но сохраняя при этом безукоризненную вежливость. Он ни разу не повысил голос и не позволил себе взглянуть на собеседника, желавшего его уколоть, хотя бы с некоторой долей презрения. Если бы это произошло, пожалуй, Елена бы даже несколько разочаровалась в нем. Но Влад выглядел сдержанным, проявлял невероятную выдержку. Она невольно зауважала его еще больше.

На следующий день Петру сразу после завтрака сказал, что отправляется в Бухарест. Он был весьма раздосадован последними неприятными слухами. Рабочие, возводившие церковь, перешептывались начет гроба, который стоял непогребенным и множил разговоры, которых Петру хотел бы избежать. Архитектор довольно деликатно попробовал объяснить ему это, на что Петру раздраженно заметил:

– Но, господин Селяну, я сделал, как они просили. Разве я не пригласил священника, который освятил землю? Что им еще нужно?

Архитектор не желал спорить, понимая чувства заказчика.

– Поймите, господин Синешти. Я всецело на вашей стороне. Но они – люди темные. Вы сами отлично это знаете.

– Чего они хотят? Чтобы я позвал еще десяток священников?

– Они ждут, когда будет совершено погребение. Вы ведь уведомили власти о том, что на вашей земле найден этот гроб? Он ведь может представлять собой некую историческую ценность.

– Да, я направил письмо в Комитет по делам археографии и статистики, – ответил Петру. – Сегодня я направляюсь в архив. Заодно осведомлюсь насчет и этого вопроса.

– Прекрасно, господин Петру, – обрадовался архитектор. – Передам рабочим ваши слова. Они будут ждать!

– Господин Селяну. – Петру уже не сдерживал недовольства. – Я плачу рабочим вдвое больше обычного. Их кормят с нашей кухни – я не возражаю! Лишь бы они трудились! Вот и все.

– Вы заказчик, о котором можно только мечтать, – позволил себе маленькую лесть архитектор. – Но мы ничего не можем поделать с убеждениями этих людей. Они напуганы странными убийствами в деревне. А тут еще и этот гроб! Досадное совпадение! Мне жаль, что так вышло. Однако я приложу усилия, чтобы ускорить строительство, но при этом и не навредить нашему делу.

На этом они расстались. Петру, встревоженный нарастающим давлением со стороны строителей, слуг и даже собственной семьи, внезапно почувствовал себя одиноким.

«Но не может же быть так, чтобы Елена плохо подумала обо мне, – нервно размышлял он, пока экипаж уносил его прочь от поместья. – Только не это. Я не вынесу подобного. Нужно поскорее покончить с делами, и все наладится. Еще и кузен так некстати…»

Елена не предавалась горьким размышлениям об их дальнейшей судьбе, хотя, несомненно, она тревожила девушку. Желая перечитать свои записи с новыми сведениями, полученными от Аники, она углубилась в сад, где в беседке стоял безымянный гроб. При свете дня он вовсе не выглядел пугающим, хотя, безусловно, связанные с ним происшествия не могли не удручать. Отчего ее так тянуло сюда? Елена не могла дать разумного объяснения.

К своему удивлению, она обнаружила застывшего перед беседкой кузена Петру, который молча взирал на гроб. Она замедлила шаг, надеясь, что он не услышал ее приближения, но Влад тут же повернулся.

Внимательный взгляд темно-зеленых глаз скользнул по ее лицу, а потом на губах мелькнула улыбка.

– Кажется, вы тоже ищете уединения? – спросил он. – Порой его трудно найти в нашем мире.

Она кивнула, несмело улыбнувшись в ответ.

– Я бы сказала, что труднее найти понимание.

Влад перевел взгляд на темнеющие в беседке очертания гроба.

– Таким, как ему, например?

– Я отчего-то убеждена, что несчастный пострадал напрасно. И что он не заслужил подобной участи. Люди порой проявляют излишнюю жестокость.

– Такова природа человека. Порой, чтобы измениться, нужно пройти путь страданий.

– Да, но только людям часто приходится жертвовать чем-то дорогим. По мне, так это довольно высокая цена за чужие амбиции.

Елене вдруг пришло в голову, какой странной выглядит эта беседа у скорбного приюта давно почившего монаха, и осознала, что разговор зашел в тупик.

– Извините, что потревожила, – нашлась было она, желая все-таки уйти, но Влад остановил ее.

– Что это у вас в руках? – спросил он, показав на тетрадь, которую она прижимала к груди.

– Вы не сочтете это интересным, – рассмеялась она. – Я пытаюсь себя как-то занять. Моя горничная рассказывает мне местные предания, а я их записываю.

– Вот как. Позволите? – Он подошел ближе и протянул руку. Взяв тетрадь, пролистал ее, бегло читая. – Вы сильно переживаете из-за слухов в деревне?

– Мы все ими обеспокоены. Это случилось так внезапно. – Елена выглядела расстроенной. – Должно быть, вы тоже огорчены, что вам довелось приехать в столь недобрый час. Вы надеялись найти здесь спокойствие и благодать, а нашли лишь тревоги и волнения.

– Я нашел здесь все, о чем только мог мечтать, – ответил Влад, и девушку снова смутил его пристальный взгляд. – Поэтому не переживайте обо мне.

Он вернул ей тетрадь и продолжил:

– Кузен собирается что-то делать с этим гробом?

– Полагаю, что да. Он желал бы выяснить больше подробностей, а потом принять окончательное решение. Мы удивились, когда под часовней обнаружили гроб, ведь кто-то явно хотел спрятать его там.

– Иногда некоторые тайны имеют свойство неожиданно являть себя миру. Знаете, когда-то мне довелось обнаружить под домом множество переходов и подвалов. Мне нравилось исследовать их. Но это было так давно, что мне порой кажется, будто прошло несколько столетий.

– О, Петру говорил, что дом построен на фундаменте старого монастыря! – воскликнула она с любопытством. – Но не упоминал, что там есть какие-то переходы.

– Если ничего не изменилось, о них мало кому известно, – усмехнулся Влад. – Вход потайной, и в этих каменных лабиринтах редко кому удалось побывать.

– Вы нашли что-нибудь интересное? Можно ли попасть туда сейчас?

Он снова улыбнулся, заметив волнение, с которым Елена расспрашивала его.

– Думаю, да. Но вам не следует торопиться. Эти темные лабиринты хранят в себе множество неприятных воспоминаний. Стоит ли тревожить скрытое во тьме?

Она с некоторым удивлением посмотрела на Влада.

– Но ведь с вами ничего не случилось, так? Да и что могло измениться за это время?

Он подошел ближе и наклонился к ней, но Елена, вместо того чтобы отпрянуть, замерла как вкопанная, глядя прямо ему в глаза. Дыхание непроизвольно участилось, и она не могла понять, произошло ли это из-за возникшей близости или из-за волнительной тайны, которую Влад мог открыть ей.

– Пообещайте, что не станете в одиночку искать вход в подземелье и не расскажете об этом обитателям дома. Пусть это останется нашим небольшим секретом.

Она натянуто рассмеялась, пытаясь скрыть охватившее ее смятение.

– Вы пробудили мое любопытство и будете так жестоки, что не расскажете больше?

– Я лишь хочу, чтобы вы проявили осторожность. За это время кладка могла сильно обветшать. Одной вам точно не стоит этого делать.

Елена хотела было предложить ему отправиться в подземелье вместе, но осеклась.

«Да что это со мной? – подумалось ей. – Как мне такое вообще могло прийти в голову?»

Влад словно понял, о чем она думает, и мягко заметил:

– Поберегите себя. Тайны никуда не денутся. Они откроются, когда придет срок.

Лишь отойдя на значительное расстояние от него, Елена точно очнулась. Ладони вспотели, а к волнению прибавилось чувство досады и стыда. Что о ней мог подумать кузен Петру? Она вся раскраснелась и решила избегать его в ближайшее время, чтобы поскорее избавиться от странного чувства, преследовавшего ее.

Однако мысли о том, что в подземелье может таиться нечто необычное, тоже не отпускали. Что, если там найдется ответ на вопрос, кто похоронен в старом гробу?

К вечеру вернулся уставший и раздраженный Петру. Ему не удалось обнаружить никаких записей и упоминаний о загадочном захоронении. Сведения имелись о других могилах и о самом семейном склепе, но о том, что скрывалось под бывшей часовней, – ни слова.

Теперь ожидали прибытия назначенной комиссии, чтобы вскрыть гроб с целью установления личности покойного, если это представится возможным. Церковь, обеспокоенная происходящим в округе, пожелала участвовать в этом деле, прислав своего представителя. Ведь если это действительно окажется прах монаха-отступника, его нельзя будет захоронить на общем кладбище. С этими доводами согласилась тетя София, горячо поддерживая подобное решение.

Елена, которая долго хранила молчание, внезапно сказала с жаром:

– По моему собственному суждению, со стороны церкви крайне жестоко отказывать в последней милости этому несчастному. Неужели Бог, прощающий убийц и отступников, не сможет даровать прощение и ему? Как часто люди заблуждаются, обвиняя в страшных грехах тех, кто, по сути, в них нисколько не виноват?

Милица и Петру удивленно посмотрели на нее, а тетя София – и вовсе с возмущением:

– Моя дорогая, мне крайне досадно слышать от тебя такие речи. Тебе прекрасно известно, что, если человек умер без покаяния, ему не будет места в Царстве Небесном.

– Кто так решил? – спросила Елена. – Да и откуда мы знаем, покаялся он или нет?

– Это же очевидно! – Тетя София даже повысила голос. – На гробах честных людей не напишут, что они еретики и отступники.

– Ах, тетя, еретиком готовы были назвать всякого, кто верит немного иначе. Разве нет? Сколько невинных пострадали лишь потому, что их вера в Бога немного отличалась от веры других? Разве это справедливо?

– Елена! Немедленно остановись! Дитя мое, ты, видно, давно не была на исповеди. – Тетя София, казалось, вот-вот задохнется от негодования. – Я поражена, что подобные мысли занимают тебя. Откуда ты набралась всего этого? – Она перевела возмущенный взгляд на Петру, красноречиво показывая, что знает истинного виновника.

– О, тетя, Петру тут ни при чем. Как вы могли такое подумать?

– Неужели? Я достаточно наслушалась того, что говорит Петру.

– София, прошу вас. – Милица решила, что пора вмешаться. – Наши дети лишь имеют собственные суждения. Разве это плохо? Мы просто беседуем. Не стоит так переживать.

Тетя София совершенно побагровела, ее даже стала сотрясать дрожь. Она медленно поднялась, отчего Петру и Влад тоже встали со своих мест.

– Благодарю за ужин, – сухо произнесла тетя София. – Пожалуй, я пойду к себе. Мне нужно прилечь. Елена, могла бы ты проводить меня?

Она оперлась на руку племянницы, чтобы покинуть гостиную. Елена, хоть и старалась не смотреть на Влада, все же мельком взглянула на него перед уходом, и ей показалось, будто на его лице она уловила затаенную грусть, смешанную с восхищением. Влад присоединился к ним в самом конце ужина, сославшись на то, что ему нужно было написать много писем.

Елена, пребывая в смятенных чувствах, все же понимала, что следует позже извиниться перед Петру и Милицей. Она и сама не могла дать внятного объяснения тому, что на нее нашло.

Тетя София, конечно, отчитала ее как следует, но Елена и так уже чувствовала себя глубоко несчастной, загнанной в угол, поэтому не нашла сил сопротивляться. Больше всего ей хотелось скорее лечь в постель. Завтра придет новый день, и все успокоятся.

«Вспомни…»

Посреди ночи Елена внезапно открыла глаза. Она медленно села на постели, все еще находясь в томительном плену сновидения, в котором снова услышала таинственный шепот. Легкий свет фонарей проникал в комнату, но бо́льшая ее часть скрывалась в полумраке. Рассеянный взгляд Елены задержался на плывущей по потолку тени, которая соскользнула вниз, приобретая человеческие черты.

Как завороженная, глядела девушка на туманную тень, которая замерла перед ней. Шепот снова позвал Елену по имени. Вся комната погрузилась в неясную дымку, отчего веки потяжелели, а тело стало безвольным. Без сил она откинулась на постель, прислушиваясь к тихому, но настойчивому голосу. Голова немного кружилась, а воздух наполнился сладким ароматом, от которого Елена полностью оцепенела. Но отчего-то ей вовсе не было страшно и не хотелось звать на помощь.

Чьи-то пальцы легко скользнули по ее щеке, и от этого нежного прикосновения девушка зажмурилась. Пальцы очертили плавную линию по ее лицу, губам, подбородку, опустились к груди. Во всем теле затанцевал невиданный огонь, напомнив о прежних ощущениях, которые Елена начала забывать. Тот самый пожар, который охватывал ее во время приступов. Но сейчас не было ни тревоги, ни паники – лишь блаженство.

Тень стала совсем плотной, и вот уже перед затуманенным взором Елены возникло лицо. Оно манило к себе, ей не хотелось отводить взгляд от этих бездонных глаз, которые горели диким, волнующим пламенем. Она всматривалась в эти черты и протянула руку, чтобы провести пальцами по скулам и подбородку.

– Я знаю тебя, – прошептала Елена потрясенно, и мужчина кивнул, снова склоняясь над ней. Ей казалось, что она погружается в беспроглядную бездну, из которой не будет возврата. Она словно падала в черный колодец и уже готова была смириться со своей участью, когда сильные руки внезапно подхватили ее. Елена поняла, что парит во мраке. Затем эти руки прижали ее к телу – крепкому, сильному, но такому холодному, что она снова задрожала. Заметив это, мужчина чуть отстранился, но она вновь прильнула к нему и произнесла умоляющим голосом:

– Нет, не уходи…

Елене так хотелось его объятий, что она готова была отдать все тепло своего тела, чтобы согреть его. Она снова не видела лица мужчины, но воспаленный разум рисовал какие-то странные, неведомые образы, от которых можно было сойти с ума. Пальцы скользили по ее телу, отчего оно вновь и вновь будто занималось пламенем. Ночной гость запечатлел долгий поцелуй на ее губах, и его лицо снова утонуло во мраке. Елена вгляделась в эти черты, которые таяли перед ней, и, пребывая в каком-то оцепенении и беспамятстве, внезапно осознала, кого обнимает и кому дарит жаркие поцелуи.

Она дернулась всем телом и… резко вздохнула.

Солнечные лучи вовсю лились на постель, из приоткрытого окна доносилось веселое пение птиц. Легкий ветерок колыхал гардины, неся с собой свежесть наступившего утра. Елена перевернулась на спину, учащенно дыша. Сон уже покинул ее, но она с ужасом и волнением перебирала в голове мельчайшие детали, которые могла вспомнить. Она тихо застонала, закрыв лицо руками. Что с ней происходит?

Девушка залилась краской, думая о том, как же хорошо, что другие не прочтут ее мыслей и не узнают, о чем и о ком она грезила. О, какой кошмар!

Елена уставилась в потолок, и мучительные, но такие сладкие воспоминания нахлынули на нее, и она с каким-то болезненным наслаждением воскрешала в памяти увиденное во сне. Как же это было греховно и притягательно. Но больше самих сладостных переживаний Елену взволновал тот, кого она увидела во сне, – предмет ее тайного влечения.

Она снова закрыла лицо руками. О, бедный Петру. Как же она виновата перед ним! Как она смеет думать о другом, когда у нее есть столь замечательный и чудесный жених?

Елена вскочила с постели и бросилась к туалетному столику, где схватила кувшин и несколько раз плеснула из него в лицо прохладной водой. Сердце все еще учащенно билось, не желая успокаиваться.

Елена, негодуя на себя, испуганно посмотрела на свое отражение. Может, тетя права? Ей давно следовало сходить на исповедь. А может, это наказание за вольные мысли? Так, должно быть, поступают бесы с душой, которая ослабевает и становится открытой для низменных помыслов.

Елена принялась поспешно одеваться, хотя руки ее снова подрагивали. Не хватало еще, чтобы приступы вернулись.