Никто в нашу сторону не стрелял, солдаты палят куда угодно, но неприцельно, ибо не видят угрозы, но что-то делать нужно, поэтому и палят. В белый свет. Наблюдать дольше просто опасно, время уходит, мы и так задержались, нужно спешить.

На брюхе пятимся назад, разворачиваемся и быстро скользим дальше, разрывая дистанцию. В какой-то момент в груди похолодело. Со свистом разрываемого воздуха над нами что-то пролетает, и впереди, на берегу, до которого нам еще метров двести, бахает разрыв.

– Они что, нас видят? – охренев от увиденного, вскрикнул Семен.

– Скорее всего, – кричу на ходу, – просто предполагают, что мы где-то там.

Разрывов произошло еще два, прежде чем мы убедились, что стреляют все же не по нам. Смотри-ка, как они там опечалились, даже артиллерию подключили. Наблюдать, конечно, хорошо, но надо и сматываться. Нам еще до лошадей дойти предстоит, а это не так уж и близко.

До берега добрались вполне быстро, мы в белом, все же разглядеть нас не просто, снежок продолжает кружить, снижая и без того невысокие шансы у противника нас обнаружить. Бойцов охраны не было, но, согласно договоренности, услышав выстрелы, они должны обойти ближайшую округу и нейтрализовать вероятную угрозу. Встретимся с ними позже, дальше по пути отхода.

Первым лошадей заметил Семен.

– Командир, кажется, наши, – парень быстро указал мне куда-то вперед, где виднелись густые заросли высокого кустарника. Я разглядел один силуэт лошадки, вроде как из наших, но дальше фортуна повернулась к нам другой частью тела.

– Не дурите, хлопчики, оружие не хватайте, будете дергаться – в момент нашпигуем, – услышал я и застыл. В голове как будто бомба взорвалась. Кто? Как? Откуда? Мыслей не было. Внутри буквально все оборвалось, меня переиграли, а и поделом, нечего считать себя самым умным. Вот же…

Из-за кустов вразвалочку показались фигуры, выходя одна за другой из-за лошадей. Казаки. Пи… ц! Даже рыпаться не стоит. С ними мы сцеплялись, даже будучи в одной армии, а уж находясь по разные стороны…

– Кто старший, сымай тряпку с морды! – поступил приказ. Ну что, придется снимать балаклавы, хотя теперь уж все равно. Куртки у нас, спецпошив, все по моим наброскам сделано. Снимаю капюшон, затем тяну с головы балаклаву и, подняв голову, всматриваюсь в вышедшего к нам казака. Хорош. Здоровый. Расшитая серебром форма, в руке нагайка, смотрит… да спокойно, кстати, смотрит, без злости и надменности вроде.

– Я старший. С кем имею честь говорить? – произношу старательно нейтрально.

– Урядник Селиверстов, казачьей сотни Бурмистрова, – отчеканил на автомате казачок и застыл в ожидании.

– Бывший поручик Первого Русского экспедиционного корпуса, Воронцов, – проговариваю в ответ и так же жду реакции. Меряемся взглядами, не сводя глаз друг с друга. Дальше происходит то, что выбивает из колеи на раз-два. Из-за спин казаков выводят под руки Старого. Держат крепко, но вроде как Иван цел.

– Виноват, командир, не смог! – выдыхает Старый.

– Ребята? – задаю вопрос об оставшихся бойцах.

– Бравые хлопчики у вас, поручик, пришлось повозиться, – вступил в разговор урядник.

– Троих больше нет, – вставил Старый. Говорить нам не мешали, лишь слушали внимательно.

– Стреляйте, живыми не пойдем, – просто и серьезно заявил я.

– Пойдете, куды вы денетесь!

К нам с Семеном со всех сторон начали подходить казачки. Я попытался выхватить пистолет, даже успел, но выстрелить в кого– либо уже не смог. Кольт упал на землю, выбитый из моей руки, позади слева, там, где стоял Пашков, послышались приглушенные толстой одежкой удары и мат Семена. Меня без мордобития спеленали так, что не мог пошевелить и рукой. Знают толк казаки в вязании пленных, крепко знают.

– Ну вот, а вы говорили…

– Честь вам и хвала, подготовка что надо, – признал я. – Только я не решился идти до конца, это вам и помогло. Если поднимите мою левую руку полностью вверх, рванет граната, снимайте осторожнее.

– Постараемся, – соглашаясь с похвалой и показывая, что все понял, кивнул урядник. – В лагерь!

Везли недолго, точнее, вели. Казачки в седлах, наши лошади идут порожними, ну а мы пешочком, с веревками на руках, привязанными к седлам казаков. Ладно хоть бежать не пришлось, шли казачки неспешно, величаво, еще больше зауважал их за это.

Лагерь интересный. Натуральные такие юрты, грамотно расставленные под деревьями, полукругом. Народу… Увидел всех наших ребят, даже тех, кто погиб, их сложили рядком, явно приготовив к погребению, а молодцы казаки, вновь плюс в карму. Заперли нас, предварительно обыскав и отобрав все, что могло быть похожим на оружие, в двух пустых юртах. Внутри все застелено сеном, дух стоит… Мягко и тепло, все не на промерзшей за зиму землице отдыхать.

– Командир, нас расстреляют? – спросил Семен без тени страха.

– Не-а, – покачал я головой, – казачки, скорее всего, передадут нас командованию, это в лучшем случае, а те любят вешать.

– А что в худшем? – кажется, все же передернулся Семен.

– Да порубят в капусту, это у них ловко выходит, можно долго мучиться, умоляя добить, – задумчиво продолжил я.

– Что ж они, нелюди какие, что ли?

– Мы для них хуже врага, свои, пошедшие другой дорогой, да, хуже врагов. Они верят в свои идеалы, им нужна земля, чтобы только они были на ней хозяевами, а советская власть этого не допускает. Вот и все. Плевали они на то, что мы вроде как в одной стране живем, вроде как не враги, им главное – личная выгода. Казаки – это особый люд, у них свой уклад, и жить они хотят по нему, как предки жили. На дворе двадцатый век, а они все как в средневековье. Так воспитаны, считают, что так честнее, вот и воюют за свой уклад. Все понимаю, но прогресс все одно не остановишь, рано или поздно, а им придется приспосабливаться к миру. Без крови вряд ли получится, что делать, но они вынуждены будут измениться, иначе погибнут все.

– Ворон, подвел я тебя, в который раз… – подал голос молчавший до этого Старый. Думал даже, что он так и не скажет ничего.

– Да забудь ты, Ваня, чего шашкой махать и себя терзать. Рано или поздно это должно было случиться. На каждую хитрую жопу есть свой болт с резьбой.

– Нет, у тебя все получилось бы, ты ведь и задание выполнил, так?

Я рефлекторно кивнул.

– А вот я сплоховал. Не смог разглядеть казачков, ничего не предпринял. Ребятишек жаль, полегли такими молодыми… Но дорого продали свои жизни.

– Как произошло? – мне стало интересно.

– Да просто. Выдвинулись на нас полукругом, я ближе всех к лесу был, меня и спеленали в раз. Только и успел, что треснул одному в ухо, дальше заломали. А ребятишки стрелять стали, пятерых у казаков смогли положить, всех наглухо, стрелки-то отличные у нас. Ну их и постреляли в ответ.

– То есть, – задумался я, – они изначально хотели вас в плен позвать, а стрелять стали только в ответ?

– Именно так, я, похоже, из-за этого и растерялся.

– Странно все это. Ладно, может, еще узнаем что и почему…

Пришедший через пару часов казак вызвал меня, как старшего, на допрос. Меня просто выбивало из колеи такое отношение, неправильное оно, до сих пор любого «краснопузого», какими нас считают враги, сразу убивали. Исключения были только для тех, кто выражал желание примкнуть к Белой армии. Тех проверяли, иногда «расписывали» шомполами и, бывало, ставили в строй. Нас же взяли аккуратно, если бы мои храбрецы не оказали сопротивления, все обошлось бы и вовсе бескровно. Теперь вот допросы.

– Почему вы, господин поручик, являясь офицером Русской армии, приняли сторону большевиков? – допрос шел минут пятнадцать, прежде чем мне был задан такой вопрос. Допрашивающих было трое, этакая комиссия, все из казаков, да и не мудрено, мы ж в их стане, здесь обычных солдат и нет вовсе. Вопросы с самого начала были обычными. Имя, звание, должность при царе и при новой власти, и все такое прочее. Отвечал, не видел смысла играть «в героя», зачем?

– Я не принимал сторону, уважаемые, – решил высказать я свою позицию этим людям, дальше будет видно, – я поступил так, как мне подсказала совесть.

– Совесть заставила предать родину и присягу?

– Присягу кому, извините? – иронично улыбнулся я. – Царю? Которого предали его же генералы? Те самые, которым служите именно вы. Родину я не предавал. Родина – это люди, которых мы, военные, обязаны защищать. В семнадцатом, после отречения Николая, мне приходилось убивать и бандитов, и революционеров, по сути оказавшихся такими же бандитами, и да, вашего брата, желавшего убить меня. Вместе со мной вы захватили одного человека, он ранее служил у генерала Маркова, слышали, наверное. Он был свидетелем того, как меня хотели зарезать его бывшие сослуживцы, «добровольцы». Зарезать только за то, что отказался присоединяться к их армии.

– А почему отказались?

– Потому что к этому времени уже насмотрелся на зверства, чинимые вашим братом. Я за простой народ, ибо это и есть настоящая соль земли русской, а не те несколько тысяч помещиков, тянущих жилы из этого самого народа. Почему красные являются большевиками? Да потому, что за них – большинство. Рабочий люд, крестьяне, неважно, все они – наши люди. Вы стреляете из винтовки, сделанной работягой на заводе, кормите лошадей выращенным зерном, что сеял и выращивал крестьянин, а никак не помещик. Будущее за простым народом, такова жизнь, рано или поздно, но люди станут свободными и перестанут воевать. Извините, но у меня – все, – закончил я свою речь. Все это время мои допрашивающие сидели молча и задумчиво, внимательно слушали меня, не перебивая.

– Господа офицеры! – внезапно вскакивает сидевший в центре казак. Остальные мгновенно вскочили и вытянулись.

– Начали без меня? – раздалось позади меня, но я не обернулся.

– Так точно, урядник, присоединяйтесь!

– Ну, давайте вместе послушаем, – обходя меня слева, произнес вновь пришедший. Я не смотрел в его сторону, тупо уставившись в одну точку перед собой. Краем глаза заметил очертания довольно мощной фигуры, но не более того.

Тем временем вошедший уселся рядом с ведущими допрос, и я невольно оглядел его. Здоровый такой детина, с чубом, выбивающимся из-под фуражки, с лихо закрученными усищами, классический такой типаж казака. Это был тот самый урядник Селиверстов, что и «взял» нас в плен.

– Вы закончили со мной, господа?

– Не совсем, поручик, – усмехнулся тот, что вел допрос, – вот ежели покажете свое умение, то подумаем над вашей судьбой.

И щерится так хитро и подленько, словно готовится цирковое шоу посмотреть.

– Мы не клоуны, да и вы вроде как не зрители, к чему все это? – меня смутила и возмутила его речь.

– Да вот, хотим с братьями косточки размять, не откажете? Слышали мы, что у большевиков подготовка стала куда лучше прежней, проверить хотим, – с этими словами урядник Селиверстов встает из-за стола и вытягивает руку, указывая мне на выход. Молча встаю и разворачиваюсь в указанном направлении. Оказавшись на улице, ловлю на себе десятки глаз, оглядывают меня с интересом, словно ждут чего-то. На мне что, хотят потренироваться в рубке лозы? Точнее, использовать вместо лозы мою тушку?

– Урядник, зачем вам это, дайте людям умереть достойно, вы же прекрасно понимаете, кто перед вами, – не понимая происходящего, продолжил я.

Вокруг уже образовалось кольцо из казачков, а тот, что предложил мне поединок, если я правильно понял, встал напротив меня в двух шагах. Он уже был лишь в белой рубахе и шароварах, оружия не было, руки пусты.

– Прекрасно понимаю, начнем?

И казачина подскочил и нанес мне удар в ухо. Я лишь успел чуточку дернуться, смягчая удар, но полностью увернуться не смог. В голове зазвенело. Пока соображал, получил еще один удар, на этот раз в челюсть. Быстрый он, несмотря на свои габариты. Вновь не успел отреагировать, и новая боль заглушила предыдущую. Третий удар я пропустить не имел права, да и перед ребятами будет стыдно. Я командир, или так, погулять вышел? Бил казак Селиверстов быстро, но все же я смог увидеть, куда он целится, и начал работать.

Надетая на меня куртка, не предназначенная для рукопашных поединков, слишком толстая, мешала и сковывала движения, а когда начал двигаться уклоняясь, даже швы затрещали. Буду работать всерьез, может, удастся прекратить этот цирк и заставить врага просто нас пострелять. Ну, правда, не грушей же быть для них?

Уходить назад не стал, а уклонился вниз и в сторону, ныряя под руку, летящую в голову. Бил казак правой, у меня левая рука плохо работает, ранения сказываются, поэтому пользуюсь ей только как вспомогательной. Для хорошего удара мне нужно было здорово развернуть тело, присесть перед этим, и форма мне в этом мешала. Даже не хватая руку противника, из полусогнутого состояния бью сильно, вложив в удар почти всю силу, под мышку Селиверстову. Удар проходит, и, кажется, я даже замечаю, как он скривился. Еще бы, знаю, что больно, но это, парень, только начало. Насколько мог, вкладываю в удар левой больше энергии, чем силы, пробивая в корпус. Одежды на уряднике почти нет, поэтому пробил хорошо. Ребра не сломаю, рука-то левая слабовата, но осадить его все же получается.

На этот раз урядник охает, пытается нанести удар, но отсушенная первым ударом в подмышечную впадину рука не позволяет ему провести нормальный удар. Ловлю ее на блок и тут же сильно бью правой в живот, в район печени. Казак мгновенно замирает, по телу пролетает серьезная судорога, и он валится на землю пластом. Спустя пару секунд Селиверстов закручивается в креветку и начинает выть. Я поднимаю глаза, готовясь получить пулю в грудь, но вдруг вижу, как раздвигая строй казаков, ко мне пробирается еще один, такой же «большой» казак. Да, как бы и не поздоровее Селиверстова. Эх, с ним первым бы биться, сейчас я уже малехо подустал.

– Я же говорил тебе, Паша, что ежели это тот самый Воронцов, что когда-то прапорщиком был у Маркова, то он тебя уделает одной рукой. Здравия желаю, ваше благородие, или не признали?