Вообще, это все Аня придумала. Аня всегда что-нибудь придумывает. Обычно здорово получается. Но не в этот раз. В этот раз получилось совсем не здорово. Зато интересно.
Сначала Анька ходила какая-то странная. Не как обычно странная, а по-другому, нехорошо. Злилась на всех, чуть что – обижалась. И ничего не рассказывала. А потом про этого Керемета рассказала. Кошмар какой-то! Я ей так и заявила: если она это не прекратит, я все ее родителям расскажу! Или вообще сама в полицию позвоню! Это ж надо додуматься – переписываться с незнакомым дядькой. Или кто он такой?! Анька сначала опять ругаться начала, а потом как-то подозрительно быстро успокоилась и согласилась, что я права. Сказала, что этого непонятного типа заблокирует. Но не потому, что я у нее над ухом полчаса ору, а потому, что она сама так решила. Ну и заблокировала, наверное. Больше о нем не упоминала. На мои вопросы только отмахивалась. Но все равно была странная. Нервная слишком. Я давно поняла: когда такие люди, как моя мама или Анька, ходят злющие безо всякого повода, лучше их не трогать и ни о чем не спрашивать. Наверное, это тоже часть этого… творческого процесса. В конце концов, у любой медали есть две стороны. Вот и творческие люди могут из ничего – просто из пустоты! – создать целую вселенную. А могут – скандал. Я привыкла. В конце концов, большие вселенные стоят мелких скандалов.
Но в воскресенье произошло такое… В общем, Анька, кажется, совсем свихнулась.
Уроков в этот день, конечно, не было, но в школу идти все равно пришлось: Юлечка… Юлия Анатольевна попросила прийти всех, кто участвует в концерте к последнему звонку. Хотела проверить, как мы готовимся. От нас с Анькой обычно ничего не нужно. Мы не танцуем, не поем, речей не произносим. Но в этом году классная предложила Аньке написать стихотворение про школу, а мне… Мне сказала, что я вообще никак не участвую в жизни класса и пора это исправлять. Короче, теперь я должна буду читать это стихотворение со сцены! А я у доски-то отвечать боюсь до смерти. А тут сцена. Отвертеться не получилось. Зато я зачем-то ляпнула про маму. Ну про то, что она писатель. Вообще-то я пыталась объяснить, что бывают люди публичные, такие, которым нравятся все эти выступления и прочая суета, а бываю я… Но Юлия Анатольевна из всей моей пламенной речи услышала только одно: «мама-писатель». И страшно обрадовалась. Как «задействовать» маму «в жизни класса», она еще не придумала, но придумает обязательно. А у нас ведь почти три года получалось делать так, чтобы маму всякой школьной ерундой не отвлекали. На родительские собрания отец ходил. А в этом году даже ТетьИнга пару раз. Кажется, Юлия Анатольевна думает, что ТетьИнга – это и есть моя мама. Так все хорошо было… И нá тебе! Короче, полное фиаско.
Но за Аньку я радовалась. Она, конечно, для виду повздыхала: проходу, мол, не дают со своими просьбами – «напиши то, напиши сё». Но видно было, что ей приятно. Вот я и говорю: есть люди, которые любят внимание. И это здорово! Чем больше таких – ярких и публичных – людей вокруг, тем меньше трогают остальных – нас. Я вот восхищаюсь мамой и Анькой. Они талантливые, смелые, харизматичные. Но быть такой, как они, совсем не хочу! Мне просто нравится им помогать, находиться рядом, читать, слушать… Зачем мне на какую-то сцену? Там и без меня не протолкнуться… Но кого бы это еще волновало? Выступать на последнем звонке все равно мне.
Ну вот. Короче, пришли мы в воскресенье к Юлии Анатольевне. Анька по дороге такая веселая была, довольная. Прямо как раньше. Я даже подумала: может, она и правда, без шуток, из-за этого задания со стихотворением про школу злилась? Ну или расстраивалась, что не получается ничего? А теперь получилось, и Анька снова будет доброй и веселой.
Веселой она была, а вот доброй – нет. Растолкала всех в очереди к кабинету… Юлечка решила не сразу со всем классом разговаривать, а поодиночке, так, типа, душевнее. И душнее… Отличная идея для теплого, почти летнего, выходного дня (сарказм). Ну, народ выстроился в холле таким длинным хвостом, стоит ждет. А Анька решила, что вот лично мы ждать и стоять в очереди не будем, всех распихала – и сразу в кабинет. И меня, главное, за собой тащит. Я чуть со стыда не сгорела. Люди ведь раньше пришли, им тоже на воздух хочется… Но Гусеву не переубедишь, когда она такая…
А дальше… Дальше еще хуже было. Юлии Анатольевне Анькин стишок не понравился. Она, конечно, не так сказала. Сказала что-то типа «ну ничего страшного, бывает». «Варина мама напишет», – сказала. Причем таким уверенным тоном, как будто она с моей мамой уже обо всем договорилась! Тут я второй раз за это утро попыталась от стыда сгореть. Анька на меня зыркнула, потом на Юлию Анатольевну, прошипела что-то и как выскочит из кабинета. Я – за ней. А она… прямо в коридоре на меня наорала. Вообще ни за что! При всех. А потом еще и на Ирку с Динарой. И блокнотом в них швырнула. Хорошо хоть не попала ни в кого. Я совсем не знала, что делать. То ли за ней бежать – успокаивать, то ли самой обидеться и разреветься. Подобрала блокнот, перед девчонками извинилась и домой пошла. Мне еще маме как-то объяснять, что от нее теперь какой-то дурацкий стишок к последнему звонку ждут. А мама моя, между прочим, не поэт, а прозаик! Но Юлии Анатольевне разве объяснишь? У нее все просто: писать умеет? – пусть пишет. Никто ничего не слушает… Все только говорят и говорят. А потом обижаются.
Весь оставшийся день мы с Гусевой не виделись и даже не переписывались. Я сначала хотела ей написать, а потом закрутилась как-то. Убраться надо было, обед приготовить. А потом мама от работы оторвалась, и я ей про Юлечкино «задание» рассказала. Если честно, я сама хотела что-нибудь написать, чтобы маму не дергать. Но кого я обманываю – у меня в жизни ничего приличного не получится. А Юлии Анатольевне вон даже Анькино стихотворение не понравилось. А у Аньки – талант… В общем, пришлось маме рассказывать. Она так смеялась! «Ерунда, – говорит, – мне и правда несложно! Вместе придумаем что-нибудь». Она, конечно, уже завтра про обещание забудет, но мне все равно как-то легче стало, спокойнее. С Анькой бы еще помириться…
Но вечером ТетьИнга в гости позвала. Сказала, что Чижик скучает. Я-то понимаю, что она имела в виду: «скучает папа», но виду не подаю. Я еще не решила, как теперь к отцу относиться. А Чижика просто люблю, безо всяких сложностей. И он меня любит – правда скучает, когда я долго не приезжаю. Так что в тот день я почти до ночи у них тусовалась, мы даже по магазинам ходили все вместе и в парке гуляли.
В понедельник Анька за мной не зашла. Мне почему-то так обидно стало, и я тоже решила ее игнорировать – ничего не писать и не спрашивать. Пошла в школу одна. Сто лет уже в одиночку по этой дороге не ходила. Даже забавно было пройтись в тишине.
Первые два урока Гусева прогуляла. Я уже после первого забеспокоилась. А вдруг она заболела или случилось что-нибудь? А я тут со своими обидками детсадовскими… Решила, что на большой перемене обязательно ей напишу. Как-нибудь, как будто ничего не случилось.
Но Анька пришла на третий урок, на литературу. Опоздала, правда. Хотя Ольга Евгеньевна за опоздания не ругает. Она раньше в институте работала и в школу принесла прикольное правило: опаздываешь – проходи на свое место тихо-тихо. Никаких тебе разборок ненужных и вранья лишнего. А уроки Ольги Евгеньевны по собственной воле вообще никто не прогуливает, на них всегда интересно. Даже тому, кто совсем не гуманитарий и от слова «литература» раньше только чесаться начинал.
Вот и тогда были, кажется, все. Кроме Аньки. А потом и она явилась. Я так обрадовалась! Сижу улыбаюсь ей, как дура. Как будто она и правда заболела, потом вдруг чудом вылечилась и вот наконец пришла. А она, как и положено, тихонько к нашей парте прошмыгнула, села рядом, а на меня даже не смотрит по-человечески. Учебник зачем-то вынула и на парту аккуратненько так положила, как пятиклашка. Сидит, на доску таращится, не моргает. Нет, Ольга Евгеньевна, конечно, интересное рассказывала и картинки на доске рисовала даже. Но только мы с Анькой «Маленького принца» сто раз читали и с Ольгой Евгеньевной еще в прошлом году после уроков книгу вдоль и поперек обсудили – у нас что-то вроде неофициального кружка по литературе. И вот сейчас литераторша всему классу – по программе – рассказывала все то, что уже говорила нам. Интересно, конечно. Но не так, чтобы рот разинуть и конспектировать. А Анька именно конспектировала. И даже слона, проглоченного удавом, перерисовала. Чего из вредности не сделаешь! Я сразу все поняла. Это она так демонстрирует, что со мной общаться не хочет. Так не хочет, что аж в зубрилки записалась. А что я ей сделала? Вообще-то, это она на меня при всех накричала ни за что. И даже не поинтересовалась, как я буду с этим дурацким заданием выкручиваться! Нет, я все понимаю, ей обидно было. Но ведь не я же ее обидела…
Я сидела, уставившись на доску, и очень старалась не плакать. Вот еще! И шляпу-удава тоже нарисовала, два раза. Рисование от всяких мыслей отлично отвлекает – Анька меня и научила. Вид у меня, наверное, тоже был очень правильный и заинтересованный. А внутри… Внутри мне так плохо было! Так плохо, что аж трясло! Казалось, что я не в знакомом уютном классе сижу, а где-то на безлюдной остановке. Зимой. И вокруг свищет ледяной ветер. Я правда – физически – чувствовала этот холод! Так бывает, когда заболеваешь. Вот лучше бы я заболела тогда.
Как только прозвенел звонок, Гусева аккуратно собрала учебник, тетрадку и ручку, прижала все это к груди – куда ее рюкзак делся, спрашивается? – и вышла из класса. На меня даже не глянула. Ну и пусть! И ладно! Что это за подруга такая, в конце концов, которой вечно не угодишь! Знает ведь, что хуже игнора для меня пакости не придумаешь.
Но дальше было хуже. На алгебре она снова сидела со мной. Я даже удивилась, почему не отсядет, раз так показательно меня презирает? Но Анька никуда не отсаживалась. Спину держала прямо, как будто у нее там швабра привязана, с интересом слушала все, что говорит учительница, безостановочно строчила в тетрадке, чуть ли не дословно записывая объяснения. Когда только выучилась так быстро писать? На парте перед ней снова лежал учебник, на этот раз по алгебре. Рюкзака под столом я так и не увидела. Волшебный он у нее, что ли, – невидимый и бездонный? Анька вообще все меньше раздражала и все больше пугала. Какая-то она слишком правильная… Какая-то она – не она.
На большой перемене она мне улыбнулась. Вежливо так, дружелюбно. Ну если бы нам очень нужно было разыграть дружбу на сцене. Улыбнулась, тут же отвернулась и куда-то пошла. По прежнему без рюкзака, прижимая учебник и тетрадь к груди. Я так от этой сцены обалдела, что даже не сообразила сразу окликнуть ее. Просто постояла несколько секунд возле парты и молча пошла следом. А Гусева двигала в столовую. Нет, честно! Моя Анька Гусева, которая с пятого класса в нашей столовой вообще не ест, «невкусно», говорит. Я шла за ней и ничего не понимала… Я-то в столовой отлично ем, меня все устраивает. Поэтому и сейчас дождалась своей очереди на раздаче и уселась с подносом за свободный стол. Анька тоже сидела одна, но я к ней подсаживаться не стала. И так аппетит напрочь отбило, а рядом с ней я бы точно есть не смогла. Но в ее сторону я все-таки посматривала и видела, как она допивает какао, аккуратно ставит пустые тарелки и чашку обратно на поднос, несет его к тележке для грязной посуды… В этот момент я точно поняла, что подруга сошла с ума. Нет, она не издевается надо мной и не демонстрирует обиду. От обиды ненавистную гречку с подливкой не едят, какао с пенкой не запивают.
Я залпом осушила свою кружку и задумалась. Точно нужно что-то делать. Вопрос – что? Подойти и напрямую спросить: «А не стукнулась ли ты головой на выходных?» Продолжать следить за ней до конца дня? Позвонить ее родителям? Одна идея хуже другой…
Оставшиеся три урока были каким-то тихим кошмаром. Гусева все так же доставала откуда-то из воздуха эти свои учебники, ровненько выкладывала их на парту, аккуратно и невероятно быстро записывала в одну и ту же толстенную тетрадь все, что говорили учителя. Иногда, чувствуя мой взгляд, она поворачивалась ко мне и улыбалась. Точно так же, как в первый раз, максимально дружеской теплой улыбкой, от которой мороз по коже шел. Я тоже почему-то растягивала губы в подобии улыбки. То ли обидеть ее боялась, то ли просто – боялась ее. К доске в этот день ни ее, ни меня, к счастью, не вызывали. Одноклассники нас тоже игнорировали. Хотя чему я удивляюсь? После Анькиной вчерашней выходки бойкот – это меньшее, что мы заслужили.
После шестого урока в коридорах стояло радостное гудение – наконец можно бежать на улицу! Кто-то собирался компанией в кино, кто-то обсуждал планы на вечер. Анька еще раз дежурно мне улыбнулась и пошла к лестнице. То есть сейчас она просто-напросто уйдет домой, а я так ничего и не пойму? Я даже не знала, хочу я что-то понимать или нет. Просто на автомате догнала ее и схватила за плечо.
– Ань! Нам поговорить нужно, – услышала я свой голос как будто со стороны.
Аня послушно остановилась и со своей жуткой приветливой улыбкой уставилась на меня.
Моя рука все еще была у нее на плече. И что-то с этим плечом было не так. Я не выдержала и как следует тряхнула подругу. Самым кошмарным было то, что она совершенно не сопротивлялась. Как тряпичная кукла. И плечи… Плечи у нее тоже почему-то оказались мягкими. Как у тряпичной куклы. Она просто смотрела на меня. Немного удивленно, но все так же доброжелательно. Мне захотелось с размаху впечатать ее в стену. Ей же все равно ничего не будет. Этой. Кукле.
– Эй!
Только Метёлкина здесь не хватало! Я отпустила Аньку, и мы обреченно замерли друг напротив друга.
– Вы чего, девчонки?
Он сделал такой вид. Ну типа правда не понимает, что происходит. Просто шел мимо. Конечно! Вот и шел бы себе. Куда ему там надо.
– У нас все в порядке, – пластиковым голосом ответила я, – просто разговариваем.
– Просто разговариваем, – с моими интонациями повторила Аня. И ресницами хлопнула. Кажется, сейчас она моргнула впервые за весь наш «разговор». А заговорила – впервые за день.
Кирилл нахмурился, еще несколько секунд посмотрел на нас и пошел дальше – мимо. Туда ему и дорога. Я, конечно, страшно злюсь на Аньку, но с ней явно что-то творится. Что-то такое, о чем парню, который ей нравится, знать не надо.
Мы еще несколько секунд постояли молча.
Очень хотелось плакать и почему-то было страшно. В какой-то момент мне даже захотелось окликнуть Метёлкина, пусть вернется. Все-таки человек, живой… А этаж стремительно опустел. Как в ускоренной съемке в кино. Конечно, кому ж охота в такую – уже абсолютно летнюю – погоду после уроков в школе торчать? Скоро во всем здании только мы и останемся. Может, тоже наплевать на все и сбежать?
Наконец я тихо, но отчетливо прошептала:
– Анька, или ты мне сейчас все расскажешь, или… Я не знаю, что сделаю!
Я и правда не знала. А еще я не знала, что может сделать она, если не захочет ничего рассказывать.
Я не успела отогнать эту мысль, как Анька вдруг послушно кивнула и монотонно завела:
– Меня зовут Анна Гусева… Аня. Мне тринадцать лет, я учусь в седьмом «Б» классе, в пятой школе города Ельска… Мои родители: Елена Петровна и Георгий Николаевич Гусевы. Моя лучшая подруга – Варвара Александровская. Мне нравится Кирилл Метёлкин. Я люблю историю и литературу, не люблю алгебру с геометрией…
Я слушала эту механическую запись и смотрела на пол. Там, возле Анькиных ног, валялись какие-то сухие веточки. Много. И я могла поклясться, что когда мы сюда пришли, ничего такого на полу не было.
Я рассматривала веточки и думала.
«Что она несет?» – думала я так же механически, как говорила Аня. Мне больше не хотелось ее тормошить. Я не могла забыть ощущение чего-то мягкого и неживого, ненастоящего, под пальцами.
– …Я люблю ходить по городу пешком, сочинять разные истории, писать стихи, плавать, ананасовый сок, чтобы мной восхищались… – продолжала подруга.
Вот. Вот теперь я знаю, что сейчас будет: сейчас я заору.
– Кому тут нравится Кирилл Метёлкин?
Дурашливый голос Кирилла сбил весь настрой: панический визг, уже зародившийся в моей голове, так и не вырвался изо рта.
Блин!
Ане сейчас так неловко, наверное… Мысль тут же показалась глупой. Кажется, вот сейчас уж точно не до неловкостей.
– Кирилл, – тихо позвала я, глядя на доброжелательно улыбавшуюся подругу. – Кирилл, тут кошмар какой-то.