Не помню, как выбежала из школы. Не помню, как проскочила сквозь колючую изгородь из злобного шиповника. Вообще ничего не помню. Какое-то время я просто неслась вперед, пытаясь убежать от всего этого бреда. Потом выдохлась и еще с полчаса тупо сидела на лавочке и глядела в одну точку перед собой. Думать не получалось. Поэтому я встала и снова пошла. На ходу у меня голова лучше соображает.
Я бродила по городу и рассматривала людей. Раньше я часто мечтала о таком – стать невидимой, ходить и смотреть, наблюдать. Люди почему-то ужасно стесняются, если долго на них смотришь. Кто-то злится, у кого-то все из рук валится, и он тоже злится. А если ты невидимка, ты можешь наблюдать бесконечно. А потом записывать. И вот я наблюдаю. Правда, записывать мне теперь некуда и незачем. Я больше не чувствую себя писателем. Теперь я – просто персонаж, запертый внутри чужого сюжета, и мне тут совершенно не нравится.
Но на людей все-таки смотрю внимательно. По привычке.
Вот идет женщина, ей грустно. Она идет и смотрит куда-то внутрь себя и совершенно не видит весны снаружи. Девочка на велосипеде тоже думает о чем-то своем, а надо бы о дороге. Ага, чуть не врезалась в высоченного кудрявого курьера на самокате. Курьер ругается, девочка уезжает, испуганно оглядываясь. Опять вперед не смотрит. Три странно одетые тетки толкутся возле входа в магазин. Быстро заглядывают в сумки к покупателям. Люди несут домой фрукты, овощи, хлеб, молоко. При виде бутылок с молоком тетки всякий раз оживляются и… бодро вытягивают их из сумок. Люди не обращают на воровок никакого внимания. Не замечают, что их толкают, задерживая у входа, не замечают, что в их покупках бесцеремонно роются. Не чувствуют, кажется, даже того, что сумки резко становятся легче. Просто перехватывают обчищенную авоську поудобнее и идут дальше.
Я стояла и смотрела на этот спектакль не мигая. Ерунда какая-то. Ну, допустим, тетки – какие-нибудь цыганки и владеют хитроумным гипнозом. Но почему молоко? Я бы уж кошельки тогда вытаскивала, что ли… От этой мысли стало не по себе. Гадость какая в голову пришла! Одна из теток – в старомодном вечернем платье – вдруг обернулась и посмотрела прямо на меня. За эти несколько часов я почти привыкла к тому, что меня больше нет. Последней, кто обращал на меня внимание, была эта девчонка, укравшая мое лицо. И всё. Теперь никто меня не видит и не слышит. Хоть кричи посреди улицы, хоть голой ходи. А эта тетка смотрит и улыбается.
Неожиданно тетка подмигнула мне.
– Не нужны нам их кошельки, – весело сообщила она, легко перекрикивая уличный шум, и сунула в руки подельнице очередную бутылку, выхваченную из рюкзака зазевавшегося парня.
Парень мотнул головой, ловко поправил лямки опустевшего рюкзака и пошел себе дальше. Я ошалело переводила глаза с воровок на окружающих. Покупатели, продавцы, охрана супермаркета… Вон даже полицейский мимо идет. «Неужели их тоже никто не видит?» – наконец догадалась я.
Высоченная тетка в синем спортивном костюме и красной шляпе с вуалью прижимала к себе уже штук десять бутылок и даже подбородком их придерживала, словно нюхала. Так Варькина мама прижимает к себе очередную охапку цветов, подаренных на очередной презентации. В отличие от многих покупателей, невидимые воровки пакетами или тележками не обзавелись – упущение, однако.
Уйти бы – все это было как-то странно и неприятно. Но почему-то очень интересно. А еще… одна из этих теток точно меня видела. И слышала. Даже слишком хорошо слышала – ответила на слова, которые я и не собиралась произносить вслух. Попыталась что-то объяснить. Наверное, все-таки нужно подойти и поговорить… Я сделала шаг вперед. Но общительная тетка уже отвернулась к подругам, теперь она брала бутылки из рук той, что держала молочный «букет», и складывала… Я моргнула. Потом еще раз. Картинка оставалась по-прежнему четкой и жуткой. Тетка запихивала бутылки молока в… спину третьей своей товарке. Одну за одной. Словно в бездонную спортивную сумку. Наконец бутылки кончились, набитая ворованным молоком тетка довольно встряхнулась и снова нацепила побитую молью леопардовую шубку. Как будто ничего не было. Типа так и надо.
Я развернулась на пятках и побежала по улице. Я бежала как можно дальше отсюда. Не потому что боялась, что меня бросятся догонять, – потому что просто хотела бежать. Долго-долго, далеко-далеко. Бежать и ни о чем не думать, ни в коем случае не осмыслять увиденное.
Я бежала, а вокруг, прямо по улице, вперемешку с людьми, шастали… всякие. Кто-то еще пытался притворяться человеком – шел по тротуару, в одежде, с почти человеческим лицом. А кто-то… На бегу я заметила, как что-то длинное, похожее на стоящую на хвосте змею, всасывается прямо в стену дома – не было трещины – появилась – пропала. Громадная белая птица медленно растворилась в воздухе над автобусной остановкой. Угрюмая лохматая карлица ехала на плечах у курьера. Курьер при этом явственно похрюкивал… Что-то светлое и сияющее задумчиво рассматривало объявление на столбе. Что-то черное и лохматое с истошным визгом провалилось под асфальт прямо передо мной.
Задыхаясь, я остановилась на углу дома, растущего сразу на двух улицах. Опять эти перекрестки! Зато тут никого не было: ни жутких теток с пустыми (полными ворованного молока!) спинами, ни змей, ни карлиц, ни черных, ни сияющих, ни обыкновенных людей. Мне ужасно хотелось плакать. А еще… Еще хотелось в школу. Из которой я точно так же убегала час назад. Теперь я мечтала попасть обратно. Но только чтобы все было как обычно, как всегда. Чтобы сидеть рядом с Варькой, смотреть в затылок Кирилла… И пусть он никогда в жизни в меня не влюбится! Я просто привыкла любить его. Это знакомое и уютное чувство. И голос нашей классной – тоже уютный, и шуточки ее дурацкие – такие… такие родные. Как это все вообще могло раздражать? И почему так нестерпимо хочется есть? Утром же завтракала! Что ж такое-то? То холодно, то голодно! То видимо, то невидимо!
Я почувствовала чужой взгляд и обернулась. По одной из пересекающихся улиц прямо ко мне шла бабка в «модно-молодежном» (нет!) розовом пальто. Она была еще далеко, лица почти не разглядеть, но я сразу поняла, что это бабка. По шаркающей походке, наверное. Еще я поняла, что смотрит она именно на меня. Смотрит и видит. Я уставилась на нее в ответ. Убегать сил не было, ни физических, ни моральных. Несколько секунд и – словно в ускоренной перемотке – модно-молодежная старуха оказалась совсем рядом. И остановилась.
– Кушать хочешь, девонька? – спросила она с жалостью.
Это было внезапно. Не сам вопрос. Сочувствие. Искреннее такое, человеческое.
Я молча кивнула. Почему-то стало ужасно стыдно. Но стыд тут же смела радость – и пусть, пусть будет стыдно, зато эта бабушка сейчас купит мне… не знаю… самую дешевую булочку и вот молока, например. А деньги я отдам. Запишу ее контакты и переведу на телефон. Потом. Когда все наладится. Если наладится.
Но сначала нужно спросить ее о другом: почему кто-то меня видит, а кто-то – нет? Я уже открыла рот, чтобы задать вопрос, но бабка, ласково улыбаясь, покачала головой:
– Не поможет тут булочка, девонька. Я же вижу, новенькая ты совсем, свеженькая. Страшно тебе. Это ничего, это пройдет. И голод пройдет, и холод. Ты меня слушай и не бойся ничего.
Голос утешал, успокаивал, убаюкивал, но я все-таки нашла в себе силы удивиться: почему те, кто меня видит, еще и мысли мои слышат? Это что, в комплекте идет? Бонусные сверхспособности?
Наверное, сверхспособная бабка заметила, что я отвлеклась.
– Ты меня слушай, – с нажимом повторила она.
И начала рассказывать. Странное. Страшное. Точно я поняла только одно: ни булочки, ни даже суп из кафешки меня не спасут. А насытиться я смогу только… краденой едой. Тут я вспомнила теток, тыривших молоко на виду у всей улицы. Но и эта украденная пища тоже временная ерунда, типа печенек. Даже если мне удастся стащить свиной окорок или торт с огромными масляными розочками, это будет просто перекус, и уже через полчаса я снова почувствую невыносимый ноющий голод. Утолить который сможет только… человек.
– Человечина? – в сонном ужасе переспросила я.
– Человек, – покачала головой бабка.
Ее уютный домашний вид, смешное розовое пальто, доброжелательная интонация – все это никак не вязалось с теми словами, которые она произносила.
– Мы, девонька, людьми питаемся. Живыми. Мертвечина нам ни к чему, мы и сами, почитай, мертвые.
Ужасно хотелось проснуться. Я больше никогда в жизни не буду ныть! Подумаешь, кто-то меня не оценил. Не оценил, и ладно! Потом оценит. Или нет. Неважно! Подумаешь, кто-то оказался умнее или красивее. И пусть! Хорошо, когда вокруг умные и красивые люди. Я правда больше не буду! Честно! Можно я уже наконец проснусь?
Я шла прочь от бабки и яростно щипала правой рукой левую. А потом левой – правую. Было больно. На руках оставались следы. Но я не просыпалась. И абсурд вокруг не хотел рассасываться. Люди по-прежнему шли мимо, периодически норовя пройти меня насквозь. Но резко останавливались в последний момент и сворачивали под самыми невообразимыми углами, обходя стороной. Все так же зябко ежились, изредка все-таки «врезаясь» в меня. Странные и стрёмные существа шныряли в толпе. Лохматые и чешуйчатые, с крыльями и рогами, крошечные и огромные, светлые и темные. Я тоже была странным и стрёмным существом. Теперь я знала это точно.
И тут до меня дошло! Это же Керемет все придумал! И дурацкий стишок, и ритуал этот! Совсем не психологический, а… настоящий! Неужели он знал, что так получится, и специально все подстроил? Ну ничего! Просто нужно его найти! Как я сразу не сообразила?
Раз уж нет у меня теперь ни телефона, ни ключей от квартиры, где деньги лежат… тьфу! где ноут стоит, нужно просто вернуться в школу, пробраться в компьютерный класс и оттуда – с любого компа – написать этому гаду. Пусть возвращает все как было! Сразу стало легче. Так бывает, когда долго-долго решаешь сложную задачу и наконец находишь верный ответ. Остается его только записать.
Я рванула к автобусной остановке.
Кусты шиповника возле школы словно еще сильнее разрослись за те несколько часов, которые я провела в городе. Теперь они стояли высоченной стеной по всему периметру школьного забора, а в некоторых местах были выше его. Самые страшные заросли раскинулись на месте единственной калитки. Кусты снова не хотели меня впускать – яростно кололи шипами, цепляли ветками, кажется, даже пытались быстренько оплести руки и ноги. Но теперь я знала: жаловаться некому, и шиповник возле школы обыкновенный, самый нормальный. Это я ненормальная. Я с боем прорвалась сквозь живую изгородь и, не останавливаясь, чтобы стереть с лица и рук кровь, побежала к дверям. Охранник, в отличие от бдительного шиповника, снова меня проигнорировал. Теперь я была этому только рада.
Шли уроки, коридоры стояли пустые и жутковатые. Я уже готовилась встретить в них парочку потусторонних тварей, из тех, что толпами бродили по городу, но, кажется, кроме меня тут никто не шастал. Видимо, шиповник исправно нес свою службу. Или чудовища тоже не любят ходить в школу.
Дверь в кабинет информатики была распахнута. Возле нее мялся длинный парень с унылым выражением на абсолютно круглом лице. От парня неуловимо пахло чем-то съедобным, кажется булочками с корицей. «Этот небось за двоих сегодня пообедал», – с завистью подумала я.
– Входи уже, Петров, – устало пригласила информатичка. – Еще раз опоздаешь, не пущу. Кто там еще с тобой? Все входите.
Мы с унылым, но сытым Петровым скользнули в кабинет. Парень направился к компу у окна, а я приглядела себе пустое место в самом конце кабинета. Компьютер работал, но был свободен, а экран кто-то нахально развернул в сторону от всего класса. Удачно получилось. Я, конечно, невидимая, но, когда за плечо заглядывают, все равно неприятно. А уж как учительнице неприятно будет видеть, что комп сам по себе в Интернет пошел… Информатичка, конечно, первым делом не невидимую семиклассницу заподозрит, а вирус, но зачем человека лишний раз волновать?
Я быстро вбила известный каждому первокласснику пароль «1234» и ткнула на иконку браузера. Ну Керемет! Ну сейчас я ему… Сейчас я ему все выскажу! Или нет… Не надо ругаться, а то заблокирует еще, и чего тогда делать? Надо как-то аккуратно спросить… Как-то невзначай… Я пятый раз нажала на значок с лисой, обвившейся вокруг сиреневого шара. Ничего. Ерунда какая-то. Поняла бы еще, если бы из-за невидимости… ну, бесплотности… я вообще не смогла бы нажимать на кнопки. Но нет. Вот же – только что пароль ввела. Мышка меня слушалась, клавиши нажимались… Я еще раз повозила мышью по столу. Точнее, попыталась. Промахнулась мимо мышки и просто помотала рукой в воздухе. И еще раз.
Так. Кажется, ясно. Я не исчезла. Я – исчезаю. И это происходит постепенно. Наверное, еще утром я могла прийти в этот кабинет и зайти на свою страничку. Утром я и в класс без разрешения вошла. А сейчас… Меня ведь впустили! Вместе с этим упитанным Петровым. Как вампира из сказки. И по клавишам я больше не попадаю… Не «прохожу» пальцами насквозь, а именно «не попадаю», как бы случайно промахиваюсь каждый раз. Ужасно неприятное ощущение. Это как с людьми – вокруг них теперь тоже какие-то невидимые стены… И каждый раз, сталкиваясь с человеком, врезаешься не в него, а в этот барьер. Человек почти ничего не замечает, только ежится, словно от сквозняка, а я… Я тоже вздрагиваю – от неожиданности и обиды. Так…
И что дальше? Начну летать под потолком, непроизвольно выть и греметь цепями? Кстати, выть – это неплохая идея… Других-то все равно нет… И я второй раз за день разревелась прямо в классе. Посреди чужого урока.