Это был не сон. Это были воспоминания. Они нахлынули лавиной, смели всё ставшее привычным, перевернули мир вверх дном. Как в тропосе. События прежней жизни Румяны закружились калейдоскопом, засверкали, сталкиваясь друг с другом, как льдины во время ледохода. Перед ней во всю величественную ширь развернулась её жизнь в Русле на берегу реки, недалеко от Златокрина. Какая же это была жизнь!.. Пресная? Скучная? Как же она ошибалась! Она променяла сокровище действительного счастья на призрачные тайны далёких миров. Её мир – любящий и сильный, как её семья, яркий, как русловское разноцветье, уютный, как утренние кохлики в пекарне, сверкающий, как река на солнце… Остромир, который она так неразумно покинула! Пусть и невольно, но оставила мужа и сыновей. От одной этой мысли сердце сжалось так, что она вмиг ощутила, где именно у неё находится душа – там стало болеть.
Крепкая, как кузнечное мастерство, любовь мужа; его тяжёлое, как плодовитый колос, слово, – такой любви и такого слова она не встречала здесь! Старший сын Леваш, само спокойствие и невозмутимость, её опора во всём; Горька – прекрасный мечтатель, грезивший о морях и мирах – прямо как и она сама; младший Ярик – всегда себе на уме, слишком серьёзный, «тёмная лошадка», как сказала бы Фаруза… Невыносимо было думать о них – и не иметь возможности ни увидеть, ни прикоснуться.
Она узнала и прозрачного спутника – это был Ампиров, который изображал из себя заботливого покровителя. Давал ей лекарство, видите ли… А не это ли «лекарство» он плеснул ей в лицо? «Для памяти» – как бы не так! Румяна готова была поспорить, что в том пузырьке – летейская вода, о свойствах которой в Остромире каждый знал, – вода забвения. Выходит, она по его наущению сама пила эту воду, чтобы её память так и не просыпалась!
От негодования Румяна принялась ходить взад-вперёд по комнате. Он просто обязан теперь рассказать ей о тропосах!
Что-что, а быстро связываться с нужным человеком в этом мире научились, и Румяна как раз недавно освоила видеосвязь.
И вот узкое лицо бывшего начальника появилось на экране. Оно выражало недоумение. А Румяна видела его как впервые. Умные глаза, в которых она раньше не замечала высокомерия. О, эта черта так роднила их с Барокко! Изгиб губ, который прежде виделся ей признаком сильной воли, но сейчас в нём читалась затаённая, годами взращиваемая обида.
– Чего хотела? – ворвался в её размышления голос Ампирова.
– Вы расскажете мне о тропосах, – с нажимом сказала Румяна.
– Я тебе уже сказал, что… – Его рука потянулась за несуществующим леденцом.
– Я всё знаю, – перебила его Румяна. – Знаю, как оказалась здесь. Мне нужно попасть в тот тропос.
Ампиров на мгновение замер. В глазах промелькнул страх, но он тут же погасил его в раскатах злобного смеха.
– А нету никакого тропоса, ха-ха-ха!
– Как – нет? – У Румяны сердце упало. – Там же должно быть дерево? Дуб, да?
– Дерево срубили!
– И… что там теперь? – Румяна уже растеряла всё самообладание. Её надежда вернуться домой таяла прямо на глазах.
– А ничего. Колодец. – Вдруг Ампиров замолчал.
– Значит, колодец тоже может быть переходом? Где, где этот тропос, Винир Виленович? – Румяна смотрела умоляюще.
– Ты никогда о нём не узнаешь! – И он отключился.
Вот это новости – не только дерево, но и колодец… Сможет ли Румяна через него вернуться в свой мир? Но для начала надо его найти! И тут промелькнуло одно воспоминание: «Что входит в мозг, навсегда там». Ведь ей уже сообщили, где находится её тропос! Надо только припомнить ту первую встречу с Граммофоном. Он говорил что-то про льва. И что этот лев? Памятник какой-то? А может, очередная дикая аббревиатура? Какая-нибудь «Лаборатория ежедневного вранья» – в виде мятного леденца… «Нет, будь серьёзней, Румяна, думай!» Она села на диван, обхватила голову руками и старалась вспомнить.
– А-а-а-а! – закричала она от бессилия… И тут в комнату заглянула Фаруза – Румяна и не заметила, как та вернулась.
– Тихо-тихо, Румянушка! Что за тридцать три несчастья?
Румяна уставилась на неё и прошептала:
– Тихо… Тихий посёлок. Дом тридцать три!
Она подскочила, обняла Фарузу и расцеловала её.
– С ума сошла! – отбивалась Фаруза. – То кричит, то радуется.
– Наоборот, милая Фаруза! Теперь я наконец-то в своём уме! Я проснулась, я всё знаю!
Румяна вдруг застыла перед домработницей: а как Фаруза очутилась тут? Неужели Ампирову удалось перетащить златокринскую кухарку? В это слабо верилось, но больше ей ничего в голову не приходило. Прежде чем отправляться искать тропос, надо было выяснить, кто такая Фаруза.
Румяна опустилась на диван. Фаруза, не отрывая глаз от неё, следом присела на стул. Румяна смотрела неотрывно, повторяя про себя: «Ну же, Фаруза, открой личико… Кто ты на самом деле? Ты ведь не так проста, Фаруза…» – и с каждым внутренне обращённым к той словом Румяна понимала, что Фаруза слышит всё, что она думает.
И ответ не замедлил себя ждать. Фарузины глаза-агаты засверкали, платок с головы стал сам собой разматываться, пока не раскрылся огромным полосатым полотном, покрывшим домработницу сверху донизу. А потом полотно опало вниз. Румяна перевесилась через стол, чтобы понять, куда делась Фаруза. Платок валялся на полу, а на стол запрыгнула… огромная пёстрая неясыть.
Второй раз в жизни Румяна видела эту красивую птицу так близко. Тогда, на ветке вяза, та сидела рядом с вороном. Но если неясыть – Фаруза, значит, ворон – тоже кто-то?
– Фаруза, а ворон, что был с тобой, – он кто? – спросила Румяна, будто бы разговаривать с птицей – самое будничное дело.
Неясыть фыркнула – прямо как Фаруза, когда была недовольна, и, сорвавшись с места, вылетела в форточку.
– Вот и поговорили, – пробормотала Румяна. – У кого мне теперь узнавать, как добраться до Тихого посёлка?
Румяна вышла из дома. Она решила, что на остановке, что на въезде в Кедров, кто-нибудь обязательно знает, где находится посёлок. Почувствовав спиной чей-то пристальный взгляд, она оглянулась: из-под клочковатых бровей неотрывно смотрели знакомые глаза. Она развернулась и подошла к Граммофону.
– Пожалуйста, возьмите. – Она достала из сумочки снимок, который несколько дней носила с собой в надежде встретить старого знакомого – любителя деревьев.
Граммофон взял снимок, и руки его затряслись. Из глаз закапали большие слёзы, падая прямо на фотографию. Румяна растерялась. Разве сумасшедшие плачут? Он положил фотографию на сгиб локтя и стал её укачивать, припевая какую-то ему одному известную мелодию. Румяна решила, что надо уходить, и стала пятиться от него, как вдруг песенка прервалась, и она услышала:
– Береги память. – Граммофон сказал это совершенно чистым, нормальным голосом. – Память – у того, кто держит тебя под башмаком. Надо вернуть.
– Вернуть память? – переспросила Румяна.
Но в ответ раздалось лишь невнятное бормотание – в его обычном стиле:
– У меня башмаки, а они думают – это сапоги всмятку, хе-хе, сапоги! – так восклицая, он удалился в Навьин лес.
По пути на остановку Румяна думала: «О какой памяти он говорил? Ведь я же всё вспомнила. Держит под башмаком – это Ампиров? И что, он хранит что-то, связанное с памятью? Можно было бы сказать: то бред сумасшедшего. Но мне Граммофон совсем не кажется сумасшедшим».
Найти адрес оказалось непросто, потому что в посёлке номера домов шли не по порядку. Румяна сначала не подумала, а теперь ей стало ясно: раз у тропоса есть адрес, значит, там стоит дом. У которого есть хозяин. Конечно, он её не пустит… Её решимость таяла по мере приближения к дому номер тридцать три.
За трёхметровым строительным забором виднелся дом из красного кирпича с зелёной крышей. Звонка на калитке не было, и Румяна принялась колотить в неё изо всех сил. Потом она услышала, как хлопнула дверь, шаги – и калитка открылась. Навстречу Румяне вышел улыбающийся темноволосый бородач.
– Простите, а вы…
– Константин Фогель[27]. – Бородач протянул руку, которую Румяна осторожно пожала.
– Румяна…
Тут из-за калитки выглянула любопытная морда собаки… с рогами. Румяна невольно отпрянула.
– Не бойтесь, наш пёс не кусается, – сказал хозяин.
Странная собака потянула носом, принюхиваясь к гостье, и скрылась за калиткой.
– Простите, я слышала, тут раньше было дерево, а теперь колодец…
– Что-то не так с колодцем?
– Просто дерево… – Румяна покраснела. Она выглядела всё глупее и глупее и не знала, что сказать.
Но собеседник оказался открытым и общительным:
– Дерево спилили. А колодец – он и сейчас имеется, да мы его заколотили.
– Заколотили?.. – В голосе Румяны слышалось такое разочарование, что хозяин дома даже перестал улыбаться.
– Вы посмотреть хотите? Знаете что-то про наш колодец?
– Наверное, теперь это не важно…
Хозяину дома хотелось как-то утешить незнакомку, и он сказал:
– Колодец наш и вправду необычный. Ведь раньше на его месте росла берёза. Берёзе той было лет триста. Но потом её срубили – боялись, что упадёт на дом. И представляете, на том месте, где она росла, образовался колодец. Очень он глубокий, но узкий, как труба, и без воды. А зачем колодец без воды? Вот мы его заколотили. Чтобы дочка случайно не свалилась. А то, чего доброго, упадёт, как Алиса, а очутится в другом мире!
«Вы даже не представляете, насколько вы правы», – с грустью думала Румяна.
– Ладно. Простите, пожалуйста, за беспокойство. Я пойду!
Румяна грустно ковыляла на остановку, не зная, что теперь делать. Где искать тропос? Краем глаза она увидела удаляющуюся долговязую фигуру в чёрном – призрак, что преследовал её тогда, на торге в Остромире.
«Ампиров снова бросил на меня свою тень? Убедился теперь, что я не смогу вернуться домой! Но должен быть другой выход. И я его найду».
В это время Барокко тоже искал выход. Слишком поздно он понял, что знаки оказались у Румяны. Он был преступно рассеян! Поэтому теперь пожинает плоды собственного благодушия – вместо ясных ответов у него лишь вопросы. Не связаны ли странности этой ненавистной ему учительницы со знаками? Знает ли она об их власти? Кто она вообще?..
Много лет назад он стал частью Ордена. Там он впервые услышал о таинственных знаках, которые способны оживить вымышленные вселенные. Человек издавна стремится пролезть в тайны сознания. А в последнее время эта задача стала чуть ли не главной для тех, кто считает себя вершителями судеб мира. Поэтому поначалу, когда он только погружался в жизнь ордена, Барокко думалось, что история о знаках – просто красивая легенда из числа тех, коими всегда обрастают все тайные общества. Но во время последних двух встреч в Италии, которую он исправно посещает дважды в год, чтобы купить себе очередной жилет на Неделе моды в Милане, все разговоры крутились вокруг этих злополучных знаков. Все ожидали, что они вот-вот где-то объявятся, всплывут. Что их нельзя упустить. Оттого Барокко стал всё чаще наведываться к Троппу, от которого впервые услышал о знаках, тропосах и вымышленных мирах. Но, как теперь стало очевидно, искал он не там и прозевал знаки прямо у себя под носом! И кто ему может помочь? Блестящая команда его уехала на отборочные по киберспорту. Придётся, видимо, допросить Ампирова. И, чтобы он точно не смог ничего скрыть, надо удивить его, рассказав о монокле.
С такими мыслями Барокко вновь поднимался по мраморной лестнице в кабинет к приятелю. Внутреннее убранство здания администрации заставляло его вяло кривиться, как от застарелой зубной боли. Визиты сюда всегда, как и сегодня, были вынужденной мерой. Подумать только, как можно было умудриться, используя качественные, даже роскошные материалы, создать такую убогую обстановку? Барокко усмехнулся: пожалуй, привычный комментарий Сфера здесь оказался бы как никогда уместен.
Барокко стукнул пару раз и зашёл в кабинет. Ампиров сидел за столом и перебирал какие-то бумаги. Он поднял глаза на пришедшего и сказал бесцветным голосом:
– Пожалуйста, присаживайтесь. По какому вопросу?
– Ампиров, говорил же тебе – бросай шутить, ты это не умеешь…
Хозяин кабинета смотрел на директора, а точнее сказать – сквозь директора, расфокусированным, ничего не выражающим взглядом.
– А где твоя секретарша? – Барокко расселся в кресле напротив и решил подзадорить приятеля. – Почему не несёт мне мой кофе?
– Пожалуйста, повторите вопрос, – безо всякого выражения бубнил Ампиров.
– Какой к чёрту вопрос, Ампиров? – вспыхнул Барокко. – Ты что, за секретаршу обиделся?
– Пожалуйста, сообщите цель вашего визита…
Барокко тихо выругался. И вдруг его осенило. Директор вспомнил слова Инги о том, что начальник «включает зомби». Похоже, сейчас был именно такой случай. А вот это уже интересно!..
– Ампиров, цель моего визита – узнать о твоей помощнице.
– Как зовут мою помощницу? – продолжал тупить Ампиров.
– Твою помощницу зовут Румяна Нарекаци. Расскажи мне про неё.
– У меня недостаточно сведений, чтобы ответить на этот вопрос…
– Ах ты, чучело! – Барокко стукнул по столу. Стопка бумаг подпрыгнула и рассыпалась.
Барокко взял в руки верхний лист. Там было написано почерком Ампирова: «Устроить опрос по деревьям и колодцам. Обозначить возможные тропосы…» Барокко посмотрел на Ампирова прищурившись. Тропосы, значит.
– Расскажи мне о тропосах.
– У меня недостаточно сведений…
– Да что ты как робот! Ампиров, очнись! – закричал директор.
– Я вас слушаю. Какой у вас вопрос? – Хозяин кабинета поправил разлетевшиеся бумаги, подровнял стопку, сложил руки на столе, накрыв одной ладонью другую.
– Ампиров, это что, игра такая?
– Игра – главная концепция современного образования, – начал хозяин кабинета. Слова вылетали будто бы помимо его воли. – Игра – перспективный и лёгкий способ усвоения информации, начиная с детства и до самой старости. Человек играющий должен стать общественной нормой. По новому образовательному стандарту игра становится главным пространством учащегося…
– Да-да, «весь мир – театр», но на Шекспира ты не тянешь, мой дорогой друг, – сказал Барокко в замешательстве от странной тирады. Вместо знакомого зануды перед ним сидел какой-то искусственный человек, оболочка человека, и повторял базовые пункты из новой образовательной программы.
Между тем Ампиров продолжал:
– Традиционные образовательные формы уничтожаются, как изжившие себя и не соответствующие новым задачам. Путь нового стандарта – смерть существующих форматов. Пункт один. Школа в её нынешнем виде уничтожается. Пункт два. Учебник уничтожается. Текст перестаёт быть посредником передачи информации. Пункт три. Учитель – пережиток уходящей в прошлое эпохи – уничтожается и должен быть заменён на…
– Ампиров, замолчи! – воскликнул Барокко.
Зловеще-монотонный голос замолк.
Сердце у Барокко почему-то колотилось в горле. Что не так? Он сам столько раз перечитывал документ, который только что воспроизводил Ампиров, но именно сейчас ему почудилось, что план обретает плоть, а слова оживают в каких-то уродливых формах. Будто из ничего не значивших фраз соткалось ожившее умертвие, зомби – такое же пугающее, как и этот бездушный хозяин кабинета.
Часы, стражи времени, тикали размеренно и умиротворяюще. Под тихие щелчки стрелок, скрепляющих прошлое и будущее призрачным настоящим, Барокко немного успокоился. Повисшую тишину нарушил скрип двери. Барокко обернулся и увидел… Ампирова. Полупрозрачный, колышущийся, как тюль на ветру, призрак, заметив посетителя, вначале помедлил, а потом резво обошёл стол и соединился с двойником в кресле.
Ампиров поднял на Барокко осмысленный, но несколько обескураженный, пристыженный взгляд.
– Кажется, я пришёл не вовремя, – ухмыльнулся директор.
– Не вовремя. – Голос Ампирова прозвучал глухо, будто он давно не разговаривал и отвык.
Барокко извлёк из кармана жилета монокль.
– Обрати внимание на эту вещицу. В неё я могу видеть пороки людей. Я вижу, как бурлит гнев, струится лживость, дымится тщеславие, мутными клубами вываливается обжорство. Я могу заметить даже слабый виток трусости, схватить его и давить на этот маленький рычаг, который перевернёт человека, заставит его делать то, что нужно мне. Но у меня проблема. В мою чудесную линзу – кстати, подарок одной могущественной особы – я не вижу только двоих. Лишь двое из всей кучи людишек ускользают от меня! Догадываешься, кто?
Ампиров прикрыл глаза. Его опущенные плечи, понурый вид и общая помятость – видимо, раздвоение личности бесследно не проходит – давали Барокко возможность надеяться, что тот расскажет ему всё, что нужно. Язык тела, язык жестов! А он, обладатель чудесного монокля, уж и позабыл, каково это – делать умственное усилие и догадываться о мыслях человека по внешним приметам. Верно говорят: облегчающие жизнь приспособления делают человека ленивее и глупее.
– Барокко, то, что ты сейчас увидел, не даёт тебе права вмешиваться в мою личную жизнь, – сказал Ампиров.
– С каких это пор у тебя появилась личная жизнь, дорогой мой друг? Вернее, так: скрытая от меня личная жизнь. Кто тебя приютил, возвысил? Кто терпит твоё занудство и твои странности? Я и раздвоение твоё потерплю, но ты должен мне рассказать: во-первых, что общего у тебя с Румяной и почему линза вас не видит. Ну и во-вторых, раз уж я кое-что увидел, – кто ты вообще такой?
Ампиров молчал.
– Знаешь, – продолжал Барокко, – поначалу я думал, что ваших пороков не видно потому, что вы оба – такие преданные и верные, что мне не за что вас зацепить. Но твоя помощница – совершенно иной сорт!
Ампиров молчал и смотрел на свои пальцы так внимательно, будто давно с ними не виделся. Впрочем, так оно и было. Директор сверлил его глазами.
– Вряд ли я смогу чем-то помочь тебе, Барокко. И уж тем более я не могу знать, почему ты кого-то видишь, а кого-то – нет.
– Решил поиграть в умника. А тебя не смущает, что я видел твою… эм-м… неустойчивую личность?
– Не смущает. Это никак не повлияет на мою репутацию, потому что тебе никто не поверит. А в твоих глазах я стал менее… понятным. Это тоже мне на руку.
– Как бы тебе не пожалеть об этом, – процедил Барокко и поднялся, чтобы уйти.
Уже у двери его окликнул Ампиров:
– К Румяне тебе не подобраться. У неё хватит возможностей защититься от тебя.
Фаруза дома так и не появилась. Но Румяне и без неё было о чём думать. В голове танцевали воспоминания, которых теперь было даже больше, чем хотелось. Она перебирала моменты из прошлого то с сыновьями, то с мужем. Из глубин памяти, которая прежде скрывалась в темноте, с неуёмной прытью проявлялось то, что было с ней когда-то где-то.
В самом начале семейной жизни Румяна много времени проводила в кузнице у мужа. Сейчас она думала о том, сколько ему требовалось терпения, ведь она мешала ему бесконечными вопросами и глупостями, совершенно не давала работать! Именно тогда она получила от него прозвище «лисавка» – за тёмно-рыжие волосы и ещё, наверное, за то, как она хитростью каждый раз напрашивалась в кузницу. А не так давно она попросила научить её вскрывать амбарный замок, который купец отдал на ремонт. Искорки воспоминаний кружились, таяли; им на смену прилетали другие. Когда их танец прерывался, в голову, как кедровцы в автобус на конечной остановке, набивались мысли, их рефреном звучал вопрос: «Что делать?» Весь этот мысленный хаос пока невозможно было привести в порядок, и Румяна отдалась течению жизни с накатывающими завихрениями памяти.
В таком состоянии она шла по второму этажу гимназии. Тишину нарушал приглушённый шум из одного класса. Вдруг дверь распахнулась, и в коридор вылетела завуч Мария Александровна. Она увидела учительницу географии и покатилась к ней, как к спасательному кругу.
– Вакуоли-профитроли! Румяночка Игоревна, спасайте! Это же восьмой «В», у них, как и у ваших «ашек», тоже нет географии. Они тут ещё удумали в самоуправство поиграть. Может, вы их перехватите?
Румяна Игоревна, превращаясь в спасательный круг, потихоньку выплывала из своей задумчивости.
– Вы хотите, чтобы я вела у них уроки?
– Понимаете, тут такое дело… – Мария Александровна с опаской оглянулась на бушующий класс и отвела учительницу в сторонку. – Они написали коллективное заявление, что география им больше не нужна.
– Ах, и почему же? – Краски вернулись на бледное лицо Румяны, она повеселела. – Почему именно география?
– Видите ли, теперь есть телефоны – так они говорят: «мы и так это знаем, но теперь всё можно найти по запросу» – так они говорят. Ориентироваться на местности им не нужно, видите ли, потому что в телефоне есть карты, навигаторы…
– Так они говорят, – улыбаясь закончила Румяна.
Мария Александровна тоже выдавила слабую улыбку, но больше за компанию: она не видела в сложившейся ситуации ничего смешного.
– Что ж теперь делать? – Завуч с надеждой смотрела на учительницу. – Они почему-то решили, что мы испугались. Они стали такие буйные! Был ведь обычный класс…
Завуч взяла себя в руки, поправила причёску и деловито взглянула на часы:
– От урока осталось минут пятнадцать… Румяночка Игоревна, не посидите там с ними? Ну, расскажете что-нибудь. Если у вас время позволяет, конечно, – спохватившись, добавила завуч. Увидев готовность учительницы, Мария Александровна расцвела: – Ну, как славно… а потом зайдите ко мне, порешаем, что и как.
И она произнесла беззвучно, одними губами: «Спасибо!»