Я пытался подобрать слова, но ни одно из них не казалось подходящим. Вряд ли на человеческом языке вообще можно найти что-то нужное. Волнение разрывало изнутри.

– Вы же одна из звезд… Из сильнейших.

Я чувствовал это, не мог ошибаться. Бетельгейзе проницательно кивнула:

– Это тебя обескураживает?

– Да… То есть нет… – Я замялся, чувствуя себя последним идиотом в Солнечной системе. – Вы Паладин, верно? Вас всего тринадцать, вы сильнейшие в Магистрате, его верхушка.

– И я первая из них, – без всякого хвастовства сообщила она. – Выше нас только Верховный. Если ты становишься Паладином, то по закону обязан входить в личное подчинение Верховного, быть его защитой, опорой и главным советником. И, говоря с тобой, я продолжаю делать это для Оттаны Устремленной.

Недавно умершая Верховная Света. Девять тысяч четырнадцатая. Как можно понять, выучить имена всех когда-либо правивших звезд – дело очень непростое.

Кивнув, я заставил себя посмотреть в ее глаза. Уму непостижимо. Это Бетельгейзе. Она была далеко не самой большой звездой во Вселенной, но сила ее эфира пронизывала меня рентгеном. Все оказалось заполнено им, словно водой.

– Тебе незачем волноваться, протектор. Я много раз говорила с подобными тебе, и не нужно думать, что если я стою на верхах Света, то отворачиваюсь от более слабых рас.

– Люди очень преуспели в классовом неравенстве, – выдал я, а затем быстро добавил: – Что вы делаете на Земле?

– Я и другие Паладины сейчас странствуем по населенным планетам. Мы подготавливаем их к выборам нового Верховного. Как ты сам заметил, это оказалось очень кстати. – Тут звезда внезапно похолодела. – Ведь на Терре творится нечто из ряда вон выходящее.

Что-то промелькнуло в ней такое, от чего мне стало жутко.

– Мое состояние называют монструм, – пробормотал я. – И неспроста. Для других я явно стал чудищем.

Заоблачница склонила голову набок.

– Ты так считаешь? Думаешь, это истинное понятие этого слова? На нашем языке оно не значит ничего ужасного, хоть и содержит намек. Монструм – носитель души с отклонениями. Странными, редкими, необъяснимыми, но не обязательно чудовищными. Ваши приземленные извратили значение термина «монстр». Все неизвестное кажется им неправильным и страшным, не имеющим права на жизнь. Потому они так боятся тех, кто отличается от большинства.

– Я не хотел становиться им, – честно сказал я, выпрямившись. – Это со мной сотворили, и это спасло мне жизнь.

– Каким образом? – полюбопытствовала палладии.

Взяв себя в руки, я коротко рассказал о том, как очнулся без воспоминаний, а впоследствии выяснил, что успел побывать сплитом, из-за чего за мной охотились протекторы. Бетельгейзе выслушала меня со спокойствием, ни разу не прервав. Создалось впечатление, что рассказ для нее был не особо важен. Ее интересовало другое.

– Так это красный спектр?

– Без сомнений, – кивнул я.

– Если оболочка существа мертва, то его душа идет дальше по своему пути. Но ее можно задержать в этом мире некоторыми способами. Мы не оставляем души наших падших воинов без особой надобности. Ты видел его воспоминания?

– Немного, – сказал я. – Только некоторые моменты из жизни. Но они мне ничего не дали.

Две серебряные капли соскользнули с моих пальцев и звонко разбились о мрамор. Я уже давно позабыл о боли в руке.

Не знаю, огорчилась Бетельгейзе такому ответу или нет. Она отвернулась и сделала несколько шагов к окну.

– Монструмы твоего типа крайне редки, тебе ведь известно об этом? Слияние осколков разных душ… В большинстве своем это невозможно. Либо они не становятся одним целым, либо оболочка отторгает душу. Во всех случаях существо умирает. Но у тебя проблем не наблюдается. Кроме той, что ты на треть звезда. Такое удачное слияние происходит лишь по обоюдному согласию. Да и то не всегда.

Я вздрогнул, когда мне стал ясен смысл ею сказанного.

– Согласию? По-вашему, я мог на такое согласиться? Я бы не стал…

– Ты в этом уверен? У тебя же пропали воспоминания, – с мрачным спокойствием проговорила она. – Откуда тебе знать, что бы ты сделал во время смертельной опасности?

– Но у его осколка нет разума, – подавленно произнес я. – Как нечто подобное могло дать согласие на слияние?

– Пусть разума и нет, но остается воля. Она и позволила этому случиться.

Бетельгейзе тяжело вздохнула:

– Я ощутила светозарный огонь красного спектра, как только ты высвободил его в этом штабе. Поразительно, что тебе удалось сдерживать его все это время. Он такой мощный и такой…

Тут она замолкла на полуслове и замерла, будто что-то для себя решала. А затем наконец вновь посмотрела на меня:

– Мне надо увидеть твою душу. Я должна понять, кто заточен в твоей оболочке.

Я замер от услышанного.

– Душу?..

– Это не больно. И не опасно. Понимаю, тебе сложно представить, что в душу можно посмотреть, но это вполне возможно. Это позволит мне увидеть заключенные в душе воспоминания, а значит, я смогу приблизиться к личности красного спектра.

Сердце на мгновение остановилось. Увидеть душу. До сих пор никто не произносил этого. Ни разу! Даже протекторы будто не знали о таком или не хотели говорить.

– Как вы способны на подобное?

– Это дано лишь редким эквилибрумам. Я в их числе. Ты даешь мне согласие?

– А оно нужно?

– Без этого ничего не выйдет. В душу можно заглянуть лишь с ее собственного дозволения.

Я подавил подступающий озноб. Все, о чем говорила звезда, шло наперекор моей природе. Я был приземленным и смотрел в чужие души без дозволения. Было ли это поводом для беспокойства?..

Мне хотелось самому посмотреть на нее. На собственную душу.

Бетельгейзе ждала, и я как можно решительнее кивнул. Она протянула светлые руки, покрытые паутиной еле заметных шрамов, дотронулась до меня, и все источники света разом канули в темноту.

Слышался лишь стук сердца.

Я открыл глаза, но ничего не увидел. Только чувствовал в самой глубине сознания, что нахожусь рядом с чем-то непреодолимым. Я оказался перед душой Бетельгейзе. От нее исходил неописуемо мощный эфир. Я попробовал заглянуть в нее, но звезда никого не пускала в свои мысли, потому я напоролся на грань. Незримая душевная преграда, за которой мы так часто прячем истинное «я». Точно стекло. Бесконечно огромное, бесконечно хрупкое. Бесконечно сильное. Никто до этого не мог скрыть от меня своей души. До сегодняшнего дня.

– Максимус, – раздалось отовсюду, ножом вспоров мое сознание.

Что-то переменилось, словно ветер подул в другую сторону. Все выглядело серым, тусклым и смазанным, и лишь звезда казалась яркой и живой. И такой необъяснимо холодной.

– Где мы? – спросил я.

– Это твоя душа, – монотонно произнесла Бетельгейзе, продолжая смотреть в невидимую точку. – Обычно души выглядят по-другому. Они напоминают места и предметы. От песка на дне вод до далеких светил в космосе. Поверь мне, это неповторимо и красиво, но эта душа не целостна. Окажись все три твоих осколка на месте, твой истинный вид был бы здесь. Но часть души пропала, слияние с красным спектром еще не завершилось до конца, а значит, твой внутренний мир и физический облик еще не сформированы.

Я отступил и огляделся по сторонам. Потрясение до сих пор не прошло. Всю жизнь я считал, что лишь я один способен смотреть внутрь оболочек. И что никто не может заглянуть внутрь моего мира. Но вот, пожалуйста… Я был у Бетельгейзе как на ладони. Все равно что голый. Все моменты моей жизни, все увиденное, сделанное, обдуманное оказалось доступно кому-то еще.

– Я хочу, чтобы ты мне помог, – сказала она. – Для этого я и позволяю тебе видеть то же, что и я. Этот эквилибрум прячется от меня. Отыщи красный спектр в своем прошлом.

Я нахмурился. Здесь не было ни предметов, ни пространства. Не за что ухватиться.

– Я буду открывать пути, – твердо произнесла звезда. – А ты должен сказать, когда почувствуешь его.

Сверху прорезался свет, из мутного серого месива возникла листва. С замиранием сердца я смотрел на место, в котором мы оказались. По мраморному небу неслись омываемые солнцем тучи. Вокруг шелестела листва дубов, воздух был чист. Где-то в лесу закаркала ворона. Казалось, это место было важным для меня, но подробности о нем утекли вместе с украденным осколком, оставив лишь образ леса. Я бесцельно запрокинул голову к небу. Мне было легко шастать по душам и перерывать чужие миры. Видеть их, трогать и измерять в бесконечном пространстве. Но не свою. Собственной души мне так и не довелось увидеть. Этот лес хоть и был ее частью, но оставался лишь воспоминанием, каплей в океане.

– Ничего не чувствуешь? – осведомилась Бетельгейзе, стоя чуть поодаль у кустов терновника.

– Нет, – ответил я. – Даже почти не узнаю тут ничего.

– Это не имеет значения, – сказала Бетельгейзе. – Главное, чтобы красный спектр подал нам знак.

Она подошла ближе и властно произнесла:

– Ты должен почувствовать путь.

Я пристально посмотрел в сторону. Что-то в этом лесу все еще не давало мне покоя. Все выглядело знакомым, но вместе с тем чужим. Я пробрался в чащу и дотронулся до листвы и рубцеватой коры деревьев в надежде, что прикосновения напомнят мне об этом месте. Казалось, мне вот-вот что-то вспомнится, но чувство мелькало и ускользало, как пылинки в солнечном свете.

– У вас же есть догадки, – сказал я. – О красном спектре.

– Возможно, – уклончиво ответила Бетельгейзе. – Но говорить об этом сейчас бессмысленно.

Прежде чем я успел ответить, небо начало темнеть. Солнце не просто скрылось – оно ушло к горизонту и окрасило тучи золотисто-огненным цветом.

– Похоже, мы перешли в другое воспоминание, – заметила Бетельгейзе.

Последние лучи солнца пронеслись над кронами деревьев, и опустилась ночь. Я ожидал, что будет темно и только луна осветит сонный лес, но по правую руку от нас вспыхнул огонь. Через минуту показалась небольшая поляна с горящим на ней костром. Треск пламени заполнил голову. Звучали голоса – детский и взрослый. Нахлынувшая тоска душила. Там было что-то важное, вне сомнений, и мне требовалось это увидеть. Я протянул руку, чтобы отодвинуть мешавшуюся ветку, но она полыхнула огнем и начала истлевать. То же стало происходить и с остальными деревьями вокруг. Чем дальше мы шли, тем скорее выгорал лес. Он перевоплощался.

За несколько секунд лес исказился, в освещении пыльной лампы показались желтые обои. Белокурая девочка в клетчатом платье сидела за кухонным столом и смотрела на меня. В потускневших глазах читался укор.

– Нашли, что искали?

Ее брат. Мы его только что убили. Жестоко и хладнокровно прикончили тварь, которая ранее была человеком. Мы с Фри стерли больную душу с лица Вселенной, словно ее никогда и не было.

Обои превратились в камень. Я с изумлением узнал Архив. Бетельгейзе стояла рядом и беспристрастно взирала на тихое и прохладное помещение. Прямо перед нами возникла фреска, та самая, из-за которой красный спектр в предыдущий раз открыл свое страшное прошлое. Мне не хотелось попадать в него вновь, но рука сама собой потянулась к гладкой поверхности.

Запах гари, крики, сотрясающий землю грохот. Но в этот раз никого живого вокруг. Даже Бетельгейзе не нашлось рядом.

Я увидел просторный холл. Воспоминание было нечетким, стены шли рябью, словно состояли из дыма, готового рассеяться в любую секунду. Будто что-то не хотело, чтобы я видел все это. Вверх вела растрескавшаяся лестница. Пол вновь затрясся. Сквозь окно открывался вид на бескрайний город заоблачников далеко внизу. Его разрывало изнутри. Город кричал, бился в агонии. И виной тому были эквилибрумы. Они сражались на земле и в небе, под красным и черным небесными телами.

Пока я, затаив дыхание, смотрел на бойню, позади что-то пронеслось. Неясный красно-синий образ. Он расплывался, но серебряное копье отчетливо блистало в неверном свете. Фигура стрелой взмыла вверх по лестнице – к огромным воротам, из которых проливалось призрачное фиолетовое сияние.

Плащ эквилибрума всколыхнулся, и фигура скрылась в проходе. Гнев и отчаяние заоблачника пронизывали насквозь. Я рванул за ним, перепрыгивая сразу через несколько ступеней, но мне не удалось преодолеть и половины пути. Все смолкло, Свет усилился, в ушах нарастал звон. Прогремел взрыв, и яростное красное пламя с ревом вырвалось из-за ворот. Оно накрыло пространство огромной волной, но вместо жара я ощутил жгучий холод. Огонь развеял воспоминание и выбросил меня прочь, как пушечное ядро. Чьи-то руки крепко обхватили меня за плечи, оттаскивая назад. Я с гулко бьющимся сердцем открыл глаза.

Меня вновь окружал ночной лес, но в этот раз он был полностью поглощен красным огнем. Холодное пламя трещало и жадно пожирало деревья. Меж них я видел алые перья, искрами вьющиеся в воздухе. Бетельгейзе подошла к огню. Она была потрясена и не скрывала своих чувств. Ее серебряные глаза распахнулись двумя лунами, под ними залегли тени. Руки дрожали. От души исходили безудержный шок и неверие.

Сделав еще пару неуверенных шагов к огню, звезда остановилась и поднесла руку к пылающей ветке.

– Я… знала… Я верила…

– Во что?

Но Бетельгейзе не слушала. Она глядела ровно перед собой, как многовековая статуя. Только символ звезды-глаза на ее плаще уставился прямо на меня. Прошло несколько тягостных мгновений, прежде чем она заговорила:

– Ты сделал это, протектор. Ты нашел его.

– Кого нашел?! – вспыхнул я. – Ответьте!

Звезда повернулась. В ее огромных от смятения глазах замерла невыразимая скорбь.

– Постойте. – Я похолодел. Земля медленно начала уходить из-под ног. – Вы же не хотите сказать, что…

Меня словно назвали по имени после тысячелетий глухого молчания. Все внутри разом рухнуло и полетело в черноту. Я не мог пошевелиться и внезапно утратил все эмоции. Будто ледяной красный огонь вконец заморозил все вокруг.

– Тот Верховный… Воспоминания о битве за Люксорус… – едва ли не шепотом вырвалось у меня. – Но он мертв. Мне говорили, что его хранилище больше не создает светозарного огня!

– Это правда, – кивнула Верховная. – Но посмотри вокруг. Это его огонь, его Свет! Я почувствовала его силу, когда ты воспользовался ею среди протекторов, но не могла в это поверить. Мне неизвестно, что происходит с хранилищем, но осколок Антареса Непогасимого в тебе. И он спас твою жизнь.

– Но как?! – Меня распирала настоящая паника. – Я лишь приземленный!

– Главное – душа, – изрекла Бетельгейзе и подошла ко мне вплотную. – А твой Свет силен, поверь. Благодаря тебе мы попытаемся отыскать Антареса, если его разум еще существует.

Окружение расплылось. Через несколько секунд мы вновь стояли в штабе.

– Да как я вообще хоть чем-то могу помочь?! – с отчаянием воскликнул я.

– А ты хочешь идти по иному пути? – строго спросила звезда. Ее голос эхом отразился от колонн. – Желаешь, чтобы из тебя изъяли всю душу и насильно ее дробили? Или еще хуже – сразу вырвали осколок Антареса, чтобы твоя оболочка вновь наполнилась Тьмой? А она ведь может, не забывай об этом.

Мое пораженное молчание удовлетворило ее. Она задумчиво провела пальцами по бороздам шрамов на левой ладони.

– Многие члены Магистрата решили бы, что одна душа протектора – ничто в сравнении с душой звезды. И это действительно так. Но если мы попробуем разделить осколки, то возможны сильные повреждения, результат непредсказуем. Я не хочу рисковать малейшим его воспоминанием. Антарес, даже осколком, должен вернуться к нам в идеальном состоянии. – Она глубоко вздохнула. – Потому я могу предоставить тебе немного времени, чтобы ты нашел собственный осколок. Возвратив его, ты восстановишь душу и отдашь нам Антареса.

У меня пересохло в горле.

– Я только рад, но мы пока даже не знаем, с чего начать.

– Об этом не волнуйся, – изрекла звезда. – Здесь, в Аргентионе, есть планетар, способный найти части одной души, где бы она ни была. Он поможет тебе. Но ожидание опасно. Скоро ты не сможешь сдерживать силу Антареса и проявишь его Свет. Два оборота вашей планеты Терры вокруг своей оси – столько времени я могу тебе дать. По истечении этого срока мы рискнем пойти на принудительное разделение.

– Два дня?! – поразился я. – Этого мало!

– Тебе придется уложиться в срок, если хочешь жить, – сурово прервала меня Бетельгейзе. Она вмиг ожесточилась и стала настолько хладнокровна, что своим видом могла вселять ужас как в темных, так и в светлых. – Я даю тебе возможность выжить, но не могу скрывать от других членов Магистрата информацию об Антаресе столь долго. Если его оболочка и остальные осколки все еще существуют, то нам необходимо найти их как можно быстрее. Мы обязаны попытаться.

Я плотно сжал челюсти.

– И что теперь будет?

Бетельгейзе пристально посмотрела на меня сквозь полуопущенные веки. Будто я только что оскорбил нечто, во что она преданно верила целую жизнь.

– Что будет? Сам факт того, что нашлась часть души Антареса, может внушить многим идею, что еще возможно отыскать и остальные его части. И не просто отыскать – собрать воедино. Или уничтожить, пустив несоизмеримую энергию его цельной души во вред всем нам. И стоит тебе оступиться, протектор, как они почуют Свет Антареса. И придут за тобой.

– О ком вы? За мной и так уже охотятся все подряд!

Бетельгейзе провела по воздуху пальцем. На его кончике вспыхнула алая искра, на какой-то миг изобразившая символ. Сразу после этого стены задрожали и заходили ходуном. Они сделались полупрозрачными, озарились пламенем. Где-то там, за занавесом огня, носились тени и слышался звон металла. Все вокруг содрогалось от рева битвы. Казалось, на холодный зал в вершине штаба наслоился ожесточенный бой, и теперь две реальности существовали одновременно. За спиной Бетельгейзе все потемнело, и лишь огненный свет вырывал из мрака очертания десятков людей.

– О Темной армии, – громогласно произнесла звезда. – В частности, о дэларах.

Теперь я яснее видел лица стоявших позади нее. Бледные, стойкие, с блестящими золотом глазами. Волосы дэларов не имели ярких оттенков – они были либо черными, либо седыми. Одежда мрачная, с золотыми вставками.

И все как один дэлары холодно смотрели прямо на меня.

– Ты носишь в себе их давнего врага. – Заоблачница решительно указала на дэларов. – Такого сильного, но такого беззащитного. Сидящего в теле приземленного. Многие из дэларов побоялись бы приблизиться к нему, будь он в своей оболочке и при своих силах. Но ты слаб и уязвим. И они пойдут на все, только бы добраться до его воспоминаний. Душу Антареса используют в самых страшных манипуляциях.

Она подошла ко мне, и пламя заревело с невиданной силой.

– Мы сражаемся и умираем. Это бесконечная гонка и непрерывный круг. Наши битвы разрушительны, мир – жесток. И каждая из Армий идет на все, чтобы так продолжалось. Только бы не дать Вселенной угаснуть.

Я отвел взгляд в сторону. Тени и огни сплелись в причудливые узоры.

– Вам так хочется вернуть Антареса? – неожиданно вырвалось у меня. – Вам ведь придется отдать ему звание Верховного, которое почти у вас в руках. Он намного сильнее вас.

Бетельгейзе оцепенела. Дэлары за ее спиной испарились, огонь в стенах начал гаснуть. Звезду, казалось, поразил этот вопрос, точно она никогда и не задавалась им. Меня, кстати, он тоже удивил. Словно и не я его озвучил.

– Он был Верховным, – после недолгого молчания ответила звезда. Судя по голосу, она говорила о чем-то личном, потому как каждое новое предложение было произнесено через силу. – После битвы за Люксорус я трижды теряла оболочку и погружалась в сомниум, восстанавливаясь в своем хранилище эфира. Но под правлением Антареса прошли мои первые Генезисы. Этот эквилибрум вдохновлял всех нас, мы полностью доверяли ему и были готовы умирать под его руководством. А он был готов сделать то же самое и для своей Армии. Антарес был великим, воистину незаменимым. Ему нет равных, мощнее звезды во Вселенной не найти. Свет силен, но без Антареса – недостаточно. С его смерти все становилось лишь хуже. Кризисы после разрушения Люксоруса, война между префектурами, растерянность и непонимание. Мы чудом избежали Раскола Света – Армия едва не распалась. К сожалению, даже не все решения Оттаны Устремленной вели к победам. В последнюю эпоху наша Армия много раз терпела поражение, мы на грани слома равновесия во многих префектурах. Тьма ширится, а мы гаснем. Но если Антарес вернется, мы сможем исправить это, мы восстановим Эквилибрис. И наконец-то обретем былое величие.

Внутри нее обитала глубоко зарытая боль. Странное наблюдение: чем сильнее и больше душа, тем легче прочитать ее эмоции. Где-то там, внутри собственного сознания, мы создаем кладбище для невысказанных слов и несовершенных действий. С каждой новой могилой мы убеждаем себя, что все они мертвы и надежно закопаны, но все равно ощущаем слабое биение их жизни, стремящееся выбраться наружу в виде бессмысленного крика отчаяния. Кладбище Бетельгейзе оглушительно выло.

– Вы надеетесь, что он вас услышит? Потому так откровенны?

Бетельгейзе натянула губы. Внезапно она стала выглядеть такой усталой, будто ощутила на себе тяжесть всех минувших эр.

– Я последняя из своего рода, протектор. По крайней мере, считала так до этого момента. Мы с Антаресом связаны кровью и узами Ноэ. Мы оба принадлежим к одному генуму – Анимера.

Она указала на фибулу, которой был заколот ее плащ. Тот самый герб, что был изображен у нее на спине, – глаз в звезде, символ генума Анимера.

– Генумы редки среди эквилибрумов, – добавила Бетельгейзе. – И все же, когда ты связан с кем-то узами Ноэ, их хочется сохранить. Пускай Антареса я знала мало. Но я не могу дать ему умереть снова. И я ни за что не позволю Второму паладину занять место Верховного, – жестко заявила она. – Вселенная уже однажды спасла Свет от этой участи, когда Антарес обошел его и стал Верховным. И я заставлю историю повториться.

Она помолчала, после чего ее голос обрел новые металлические краски:

– Здесь останутся звезды, готовые тебе помочь, я отдам приказ ответственной за эту планету Меморе собрать отряд, который будет наблюдать за тобой. О твоем положении никто, кроме них, знать не будет, а мне нужно удалиться, чтобы оповестить кого нужно. Мы должны воздвигнуть барьеры для безопасной транспортировки осколка Антареса. Тебе же будет запрещено выходить за пределы поселений эквилибрумов и Соларума. – Она вскинула подбородок. – Два оборота Терры, монструм. Это твой единственный шанс. Когда я вернусь, ты обязан найти собственный осколок.

На самом деле выбора у меня не было – любой из вариантов смотрелся мрачно. Только один гарантировал скорейшую смерть, а другой давал хоть какую-то призрачную надежду. И этот Антарес… Я никак не мог смириться. Мне нужна только моя душа, и ничего более. Так сложно! Сложно…

– Я сделаю все, что в моих силах, – обреченно выдал я.

Бетельгейзе склонила голову:

– Пусть Свет озаряет твой путь, протектор.