А мальчишка вовсе никуда не пропадал. И если бы Сан Саныч махнул перед собой рукой, когда разглядывал следы на земле, то очень удивился бы, обнаружив пропажу прямо перед собой. Но Сан Саныч не стал махать руками. Он оглядывал ночную улицу сквозь мальчика, не видя его.

Всё случилось, когда Прохор деревянным голосом зазывал гостей в дом. На столбик забора палисадника вспрыгнул чёрный кот, вытянул мордочку к мальчику и промурлыкал, щекоча ему ухо усами:

– Замри и постарайся не дышать.

От удивления тот не нашёлся что возразить. Он быстро моргнул, кивнул и зажмурился.

Кот перебрался с забора мальчику на плечи и стал мять их лапами, урча и помявкивая каким-то особенным образом. При этом кошачьи когти довольно больно впивались в тело. В другое время мальчик скинул бы с себя наглую животину и хорошенько наподдал ногой, но сейчас не мог, потому что, не прекращая урчать, кот шептал ему на ухо:

– Стой, говорю, смирно. Терпи! Не дёргайся. Скоро они про тебя забудут. Ты только не шевелись.

К боли от впивающихся в тело когтей прибавилась щекотка от усов, как нарочно залезавших в самое ухо. Но мальчик терпел.

Когда участковый ушёл, Прохор и тётя Лада с минуту молча смотрели ему вслед, а потом недоуменно переглянулись.

– Куда это Сан Саныч пошёл? – спросил Прохор у продавщицы.

– А кто ж его знает, – растерянно развела руками женщина. – Ищет что-то. Работа у него такая.

Они ещё постояли, молча вглядываясь в ночь и прислушиваясь к шелесту ветра.

Через улочку с одного дерева на другое перелетел светлячок.

Летучая мышь пискнула, чёрной молнией сорвавшись с чердака Прохорова дома.

Где-то под крыльцом урчала-тарахтела кошка.

Наконец послышались тяжёлые шаги кирзовых сапог, и вскоре из-за угла дома показался сам участковый. Вид у него был растерянный. Он осмотрел односельчан и неуверенно спросил:

– Так, о чем я говорил-то?

Все трое переглянулись, силясь вспомнить, по какому поводу собрались.

– Ну да… – неопределённо протянул Сан Саныч. – Что же это получается? Вы, значит, это самое… в другой раз внимательней… это самое… А то, значит, тётка Лада прибежала, говорит, мол… А чего ты, кстати, прибежала-то?

– Ага, – радостно кивнула продавщица, потому что вспомнила, что она действительно…

Но дальше того факта, что зачем-то ей понадобился участковый, мысли отказывались двигаться. Возможно, в другое время и в другом месте она даже попыталась бы отрицать сам факт встречи с полицейским, однако здесь и сейчас отнекиваться было бесполезно.

– Так что – «ага»? – уточнил Сан Саныч.

Лада посмотрела на свои руки. Несколько раз сжала пальцы, будто что-то пыталась взять из воздуха.

– Муку забыл? – неуверенно спросила она у мужчин.

– Кто забыл? – снова уточнил участковый.

– Так… Егорка? – На этот раз женщина обратила свой вопрос к Прохору.

– Вот ведь… – неопределённо пробасил в ответ Прохор.

Все вздохнули с облегчением, как бы соглашаясь, что перечисленные события в самом деле произошли, а значит, окружающая действительность снова приобрела некоторую осмысленность.

И только наблюдавший за этой сценой невидимый мальчик не чувствовал никакого облегчения – наоборот, ему казалось, что ещё минута – и кот-спасатель превратит его спину в бифштекс с кровью. Но кошачье колдовство действовало, поэтому мальчик терпел.

– А ты чего? – снова спросил дотошный участковый продавщицу.

– Так я вот… принесла муку-то. – И тётя Лада продемонстрировала собеседникам пустые ладони.

– А за мной зачем прибежала?

Этот вопрос озадачил женщину. Было видно, как она примеряет к нему разные варианты… нет, не ответа, а разные варианты реальности. И наконец один из них будто бы подошёл, и она подкинула его собеседникам на пробу:

– Так страшно одной-то.

Участковый примерил к своему вопросу реальность, предложенную Ладой… Вроде бы подходит… Но на всякий случай уточнил:

– А чего ты испугалась?

– А не помню.

– Интересные новости на нашем канале…

Но тут в разговор вмешался Прохор:

– Ты не бери в голову, Сан Саныч. Чего только бабе-то не привидится, – сказал он, пряча за неуверенной улыбкой смущение.

Он сознавал, что предположение получилось несколько грубоватым, а самое главное, что в другое время ему бы и в голову не пришло сказать такое в адрес Лады Афанасьевны. Но эта как бы «простецкая» мужицкая мысль неожиданно примирила его самого и его собеседников с нестыковками вопросов и ответов.

Сан Саныч с облегчением улыбнулся и радостно пробормотал:

– Ну да, ну да. Оно, конечно, так…

Да и Лада Афанасьевна не обиделась на Прохоровы слова, а даже, наоборот, смущённо рассмеялась, радуясь, что всё так просто объяснилось.

Все оживились, замахали друг на друга руками, а Прохор снова стал зазывать всех в гости на пироги с необыкновенным карпом, которого он лично поймал сегодня утром на перловку. «Да-да! Честное слово, сам не ожидал…»

Сан Саныч и Лада Афанасьевна отказались от приглашения, сославшись на поздний час, но обещали зайти завтра, чтобы непременно отведать необыкновенного карпа.

Прощаясь, все снова долго с облегчением смеялись. И в конце концов разошлись по домам.

* * *

Всё время, пока взрослые пытались залатать вымыслом дыру, которая образовалась после того, как некий мальчик пропал из окружающей их реальности, сам мальчик изо всех сил старался как можно реже дышать. На этом настаивал кот, терзавший его плечи острыми когтями. Вдохи мальчишка делал очень маленькие, а выдохи растягивал на сколько хватало сил. Под конец ему даже стало казаться, что это вполне рабочий способ дышать.

Он так думал даже тогда, когда светлячки стали выписывать перед его глазами фигуры высшего пилотажа – парами, тройками и, наконец, целым роем. И очень удивился, обнаружив себя сидящим на земле. Что-то мягкое колотило его по лбу. Мальчик открыл глаза. Светлячки разлетелись. Уперев передние левые лапы ему в грудь, два чёрных кота синхронно колотили правыми лапами ему по голове. Нет, не два кота… Один кот… И не кот, а лохматый парень, которого он встретил в саду, а потом в магазине… И тут мальчик всё вспомнил! Но прежде чем он успел что-то сказать, лохматый приложил палец к губам, предупреждая о том, что нужно вести себя тихо. Потом махнул рукой, приглашая следовать за собой.

Они прошмыгнули в огород, мимо теплицы, в которой Прохор выращивал огурцы, между грядками клубники, обогнули кусты смородины и подошли к сараю.

На двери сарая висел замок, но лохматый, нисколько не смутившись этим обстоятельством, толкнул дверь внутрь и вошёл. Мальчик же остановился, разглядывая дверной проём. Уж он-то точно знал, что дверь открывается наружу и никак иначе. Он знал это потому, что как-то раз весь день просидел в сарае под арестом в качестве наказания за то, что ушёл с мальчишками в лес без спроса. Он эту дверь знал очень хорошо! У неё были большие старинные кованые петли, жутко скрипевшие, как их ни смазывай. Запиралась она на замок, который висел на железной перекладине, перегораживающей дверь поперёк. Но сейчас она открылась без единого звука. И открылась внутрь! Перекладина вместе с замком остались висеть в воздухе.

Мальчик решил, что ответ на все вопросы ждёт его по ту сторону, и поднырнул под перекладину. Дверь захлопнулась за спиной. Стало темно – ни зги не видно. «Что это за „зга“ такая?» – подумал мальчик. Ему всегда лезли в голову дурацкие вопросы, когда он сильно волновался. Вот и сейчас…

– Ты чего стоишь? Проходи, садись, – услышал он голос лохматого откуда-то из глубины сарая.

– Так не видно же ничего. Сейчас я свет включу. Где-то тут выключатель должен быть.

– С ума сошёл? А если дядька Прохор свет увидит да пойдёт посмотреть, что у него тут творится? Что мы ему скажем?

Никакого вразумительного ответа лохматый не услышал. А услышал он, как кто-то шмыгнул носом. Лохматый шепнул что-то в кулак, раскрыл его, и на ладони появился маленький еле видимый голубой огонёк. Он взлетел и поплыл к мальчику. Пожалуй, света от огонька обычному человеку вряд ли хватило бы, чтобы разглядеть собственный нос. Даже лохматый видел не столько сами предметы, мимо которых проплывал сотворённый им кусочек лунного света, сколько их очертания.

Из густого мрака, царившего в сарае, огонёк выделил тень мальчика. Очень грустную тень.

– Это чего это? Никак реветь собрался? Опять? – без намёка на сочувствие спросил лохматый.

– Нет, – зло, сквозь зубы ответила тень, вытирая что-то с лица ладонью.

– Ну, значит, показалось, – одобрительно кивнул лохматый. – Поди сюда, садись, поговорим.

– Так не видно же ничего.

– Ох, беда с тобой…

Снова послышался приглушённый шёпот, и скоро второй голубой огонёк соединился с первым. Стало светлее настолько, что мальчик наконец-то разглядел собеседника. Тот сидел на чурбачке возле маленькой печурки посреди сарая.

– Присаживайся, – пригласил лохматый.

Мальчик огляделся – сесть было некуда. Лохматый насмешливо фыркнул и, перевернув ближайшее ведро, постучал по нему. Мальчик сел. Помолчали.

– Дела-а… – протянул лохматый.

– Угу… – буркнул мальчик.

Помолчали ещё.

– Да-а…

– Да как так-то? Почему они меня не узнаю́т? – будто прорвало мальчишку. – И что это за козёл в нашем доме?

– Козёл? – встрепенулся лохматый, испуганно оглядываясь по сторонам. – Какой козёл? Нет у дядьки Прохора козлов. Не держит. Ты где козла увидал?

– Да я про того, – объяснил мальчик, – который с бутербродом.

– А-а… – успокоился лохматый. – Про облюдка, что ли?

– Кто он такой? Если знаешь, кто этот мужик, то объясни нормально! И хватит уже ругаться.

– А я и не ругаюсь. Я говорю как есть – никакой он не мужик. Он вообще не мужик и не баба. Нету у него пола. Он как пустой орех.

– Как так? – недоверчиво переспросил мальчишка.

– Ну, как если бы обрисовали человеческую тень прутиком на земле, то получился бы об-вод такой. Понимаешь? А он об-людок. Снаружи на человека похоже, а внутри дырка. Облюдок, одним словом.

– Как – дырка? – не мог поверить мальчишка.

Лохматый рассердился. Экий непонятливый собеседник ему попался!

– Ну, пока у него имени нет, он – никто, – страшным шёпотом зарычал он. – Он просто облюдок! Шкурка от человека! Вот ты, например, хотя бы дурак, а он об-лю-док – никто.

– Вот нет чтобы нормально объяснить… – обиделся мальчик. – Только ругаешься: «дурак», «облюдок»… Заладил, как попугай.

– Это тебя попугать раньше нужно было, чтобы думал наперёд, кому имя называешь! – рассердился лохматый.

– Да откуда же я знал?! Ты же сбежал! А мог бы и предупредить, – в свою очередь вскинулся мальчишка.

– А я тебе говорил! – зашипел в ответ лохматый. – Я тебе говорил, что нельзя никому своё имя называть. А сбежал я, потому что не думал, что ты окажешься настолько глуп, чтобы облюдку имя отдать. Всякому известно, что пока у облюдка имени нет, то он не страшнее блохи, а вот если он найдёт дурачка, который ему имя отдаст, – лохматый ткнул пальцем в грудь мальчишке, – вот тут-то облюдок в полную силу входит. С именем он место человека в мире занимает, Долю его к себе забирает, а потом начинает жрать все подряд. Может и дом сожрать, покуда не насытится, и всю деревню. Видал, какой у него бутерброд был? Это ещё цветочки! И не хотел бы я оказаться поблизости от облюдка, когда ягодки поспеют. А всё из-за тебя, дурака! Так что молчи уж.

Лохматый отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Но мальчишка не желал успокаиваться:

– А ты сам-то… откуда ты всё знаешь?

Лохматый обернулся через плечо и сверкнул на собеседника рыжими глазами. В слабом голубом свете лунных огоньков его взгляд полыхнул, как угли.

– Ха! Да как же мне не знать! – зло прошипел он. – Я же сам ему родственник, хоть и дальний.

– Что, тоже облюдок? – ужаснулся мальчишка.

– Коргору́шя! – воскликнул лохматый, вставая в полный рост и гордо вскидывая голову.

От его движения лунные огоньки взволновались. Под потолком заплясали чёрные тени. Лохматый неожиданно показался большим и страшным. Мальчик упал на пол и попытался отползти подальше от своего спасителя. Однако далеко не уполз: тут же наткнулся спиной на стойку с инструментами, и на него обрушились лопаты, грабли, вилы и ещё какой-то сельскохозяйственный инвентарь. Увидев эдакую свалку, Коргоруш рассмеялся. Он снова стал прежним добродушным пареньком, казавшимся нелепым в своей длинной грязной рубахе.

– Обо мне ты, поди, тоже не слышал? – спросил он.

В ответ мальчишка что-то прокряхтел, выбираясь из-под завала. Судя по интонации, это было что-то отрицательное.

– А про домового слышал?

– Ну, слышал.

– А про дворово́го?

Мальчик отрицательно помотал головой.

– Я так и думал… – вздохнул Коргоруш. – Ну что ж, придётся объяснить. Домовой в доме хозяин, а дворовой за двором приглядывает. Понятно?

– Понятно, – согласился мальчик.

– Ну хоть это понятно… – усмехнулся лохматый. – А я, значит, у дворового в работниках хожу. То есть ходил – сейчас дворового в деревне нету, вот я за него. Как это у вас, у людей, называется? Исполняющий обязанности! Во! Но это пока. Мне всего одно испытание осталось пройти, и тогда мне повышение дадут.

Коргоруш подвинул к себе ведро, на котором прежде сидел мальчишка, и уселся, подперев голову рукой, – задумался.

Мальчик молчал, по-новому рассматривая своего спасителя. Спасителя ли? Кажется, только теперь ему стало очевидно, что у людей не бывает таких глаз, – он ведь и раньше это понимал, но почему-то убеждал себя, что ему только кажется. Рубаха на исполняющем обязанности дворового была необычная: сшитая из такой ткани, какую мальчик никогда раньше не видел, и покрой был какой-то несовременный. Почему он раньше этого не замечал? Или опять, как с глазами, – видел, но не хотел замечать?

– Ты нечисть, что ли? Тоже? – наконец спросил он.

Лохматый недовольно передёрнул плечами и пробурчал:

– Сам ты нечисть! Я же говорю: Коргоруш я!

Мальчик кивнул, соглашаясь: коргоруш так коргоруш. Неожиданно он понял, что на сегодня его лимит удивления, как, впрочем, и других эмоций, уже исчерпан. Навалилась усталость. Он от души зевнул и спросил:

– А имя-то у тебя есть? – и в ту же секунду получил звонкую затрещину по затылку.

Мальчик вскочил и пихнул Коргоруша в плечо.

– Больно же! – закричал он. – Ты чего дерёшься?

И тут же получил шлепок ниже спины. Обожгло так, что он даже подпрыгнул на месте и больно ударился макушкой о балку низкой крыши. Весь сарай загудел от удара, а мальчик согнулся от боли, растирая голову руками. И тут же получил ещё один хлёсткий удар по спине.

– Ай! За что? У-у-у! – взвыл он.

– Это я ум в тебя заколачиваю! – заскрипело разом всё вокруг: стены, балки, доски.

Сарай закачался, застучал, заныл. Со стены сорвался старый, уже осыпавшийся берёзовый веник, на котором остался один-единственный листок, и хлестнул мальчишку поперёк спины.

– Не понимаешь по-хорошему, так, может, этак понимать начнёшь, – приговаривал скрипучим басом кто-то невидимый, продолжая охаживать мальчика веником.

– Ай, ай! Всё! Хватит! Я понял! – взмолился мальчишка.

– Что ты понял? – уточнил Коргоруш, невозмутимо наблюдавший за уроком, который преподавал мальчику берёзовый веник.

– Нельзя никому своё имя называть! – выпалил ученик.

– А ещё?

– Что ещё? Всё! Ай!

– Думай головой, а не седалищем! – пробасил веник. – Голову напрягай!

– А ещё… Ай! Ещё у других имя спрашивать тоже нельзя! – догадался мальчик.

Веник завис в воздухе. Мальчишка отбежал в угол, спрятал в него спину и повернулся к венику лицом, выставив руки перед собой. То ли приготовился защищаться, то ли просил о пощаде.

– Почему нельзя? – задал вопрос веник, подлетая к ученику.

Тот прикрыл лицо руками и стал лихорадочно соображать: один ответ он дал правильный, теперь нужно подумать над вторым, прежде чем отвечать что попало. Но ничего умного в голову не приходило. Тогда он попробовал дать ответ не столько умный, сколько очевидный.

– Потому что невежливо? – робко предположил он.

– То-то же, – удовлетворённо пробасил веник.

В ту же секунду сарай перестал ходить ходуном. Веник выписал в воздухе замысловатый кульбит, и оказалось, что он не сам по себе летает, а что держит его в руке высокий крепкий мужчина. Когда у мальчика прошло первое удивление (наивный – он-то думал, что уже не может удивляться), он смог рассмотреть своего непрошеного учителя. Сперва в призрачном свете лунных огоньков мальчику показалось, что человек одет в серую шерстяную безрукавку и шапку-ушанку, но, приглядевшись, он понял, что торс мужчины был укрыт вовсе не свитером, а его собственными волосами, густыми, как мех. И на голове была не ушанка, а шапка из чёрных жёстких волос с густой проседью, отчего волосы казались не чёрными, а серыми. Лицо так густо заросло бородой, что виден был только нос. На ногах были широкие короткие штаны, но, судя по тому, что из-под них выглядывали длинные пряди, ноги были такими же волосатыми, как и остальное тело, а штаны присутствовали лишь для того, чтобы соблюсти правила приличия.

Мужчина повертел перед глазами веник, одобрительно хмыкнул, очевидно признавая полезность в качестве обучающего инструмента, затем на его лице промелькнула тень разочарования, когда понял, что повторному использованию веник не подлежит. Он смял его в ладонях до состояния мелких щепочек. В этот момент мальчик заметил, что одна рука у его учителя была абсолютно голой до плеча. Мужчина присел у печки и стал укладывать щепки в топку.

Мальчик откашлялся, вопросительно глянул на Коргоруша и, когда тот кивнул, разрешая говорить, спросил:

– А можно задать вопрос?

– Мне? – уточнил Коргоруш.

Вместо ответа мальчик кивнул в сторону мужчины.

– Дядечка Жихарь, тут с тобой поговорить хотят, – хмыкнул лохматый.

– Ничто, – отмахнулся дядечка. – Обождут. И ты под руку не лезь: не видишь, я делом занят.

Жихарь встал на четвереньки, выгнул спину дугой и несколько раз встряхнулся, будто кот. От этого волосы на его теле встали дыбом, и между ними пробежали искры. Жихарь фыркнул. С усов сорвалась маленькая молния и прыгнула на дрова в печи. Показался лёгкий дымок. Жихарь осторожно подул на него. Тут же вспыхнул язычок пламени, начал расти, и через минуту в печи запылал тёплый уютный огонь.

Мужчина удовлетворённо крякнул, закрыл печную дверцу и повернулся к мальчику.

– Ну что, напугал я тебя?! – не столько спросил, сколько объявил он мальчишке.

Тот не стал попусту изображать храбреца и кивнул.

– Я так понимаю, ты хочешь знать, кто я такой и почто тебя по спине веником погладил?

– Хотелось бы, если можно, – признался мальчишка.

– Отчего ж нельзя? Это пожалуйста, – согласился Жихарь, устраиваясь верхом на печурке. – Ты садись на чурбак, не бойся. Если глупостей делать не станешь, если будешь думать прежде, чем рот раскрывать, то не трону я тебя.

Мальчишка вышел из угла и боязливо подошёл к чурбачку, стоящему возле печки.

– Садись, садись, – подбодрил Коргоруш. – Если дядька Жихарь сказал, что не тронет, так тому и быть.

Мальчик сел.

– С чего бы начать? – задумчиво произнёс Жихарь. – Ну что ж… пожалуй, от печки и начнём. Скажи, малец, что ты знаешь об этом доме?

Жихарь погладил мохнатой рукой опору сарая. Сарай скрипнул, как пёс, которого приласкал хозяин.

Мальчик почесал затылок и стал рассказывать:

– Ну, этот сарай построил ещё мой прапрадедушка. Тут хранится всякое… Ну, вон корзины, вёдра, тазики… Тут вот у деда верстак с инструментами. А там, – он указал на дверцу в полу, – погреб, где дед картошку хранит и всякое другое… Ну, капусту там, огурцы солёные… Слушайте, так есть хочется! Давайте достанем банку грибов – у деда есть. Поедим, а?

Жихарь и Коргоруш отрицательно помотали головами.

– Он что, совсем ничего не понимает? – спросил у Коргоруша Жихарь.

– Ни бельмеса, – подтвердил тот.

Жихарь повернулся к мальчику.

– Мы у хорошего хозяина его добро не берём, – с расстановкой, как неразумному, пояснил он. – А Прохор – хозяин, каких поискать. Мы его уважаем.

– Так я же его внук! Мне можно, – улыбнулся мальчик.

Жихарь хмыкнул и достал из кармана сухарь.

– Да, попал ты в историю, – проговорил он. – Вот, держи, погрызи немного. Что останется, мышам отдашь. А о том, кто ты теперь такой и что с тобой делать, у нас отдельный разговор будет.

Мальчик решил, что спорить не стоит, и взял предложенный сухарь. Попытался откусить, да не тут-то было – сухарь оказался не мягче кирпича, но те крошки, что попали на язык, оказались необычайно вкусными.

– Спасибо! – сказал он Жихарю и стал рассасывать сухарь, как леденец.

Тут подал голос Коргоруш:

– А для меня не найдётся, дядечка?

– На, держи, дармоед, – беззлобно ругнулся мужчина и бросил лохматому второй сухарь.

Коргоруш ловко поймал угощение, впился в него зубами и довольно заурчал. Жихарь повернулся к мальчишке.

– Вот вроде бы всё ты правильно говоришь. Да всё не то. Не сарай это вовсе, а ови́н. Ты, поди, слова-то такого не слышал, а?

– Овин? – оторвался от сухаря мальчик. – Ну, это, наверное, как-то с овцами связано? А! Наверное, тут овец раньше держали!

– Эх, городские! – с досадой махнул рукой Жихарь. – В прежние времена в овинах снопы хлебные сушили перед обмолотом. Потому тут и печка стоит, чтобы тёплым жаром влагу из колосьев выгонять. Только раньше печь там, внизу, стояла. Да-да, там, где теперь картошку хранят. Ну а когда снопы сушить перестали, то многие хозяева овины в сараи переделали. Некоторые овинники осерчали: «красного петуха» хозяевам пускали…

– Кого? – не понял мальчик.

– Ну то есть пожары устраивали, – подсказал Коргоруш.

– Другие из гордости своей уходили, бросали хозяйство, – продолжал Жихарь. – А вот твой прадед – Пантелей – пришёл ко мне, поклонился в пол, угощение поставил, сказал всё честь по чести, что, мол, все поля окрестные кукурузой да капустой засеяли и снопов больше сушить не требуется. Уговаривал не обижаться, плакал, прощения просил, что приходится ему выбирать: либо овин мой в сарай перестроить, либо вовсе его разобрать. Но выбор за мной оставил. Сказал, что если я решу уйти, то разберёт овин. Если решу остаться, то во всю жизнь мне признателен будет… Я решил остаться. Но твёрдо-натвердо мы сговорились, что печка тут останется. Какой же овин без печки? И ещё договорились, чтобы каждую осень хоть один сноп, но будет висеть под крышей, иначе уйду. Вот так и вышло, что остался мой овин единственный на всю округу. А я – последний овинник.

Мужчина грустно вздохнул и замолчал.

Мальчик вынул сухарь и спросил у Коргоруша шёпотом, кивнув в сторону Жихаря:

– Значит, он домовой, что ли?

– Тебе же русским языком сказали, что он овинник, – закатил глаза помощник дворового.

– А почему ты его Жихарем зовёшь?

– Так это ж одно и то же: овинник, Жихарь. Как ни назови, всё едино.

– А если я спрошу про его руки, это ничего? Не обидно будет?

– Нет, не обидно, – откликнулся сам Жихарь. – Ничего нет плохого в том, что ты чего-то не знаешь, плохо, если бы ничего знать не хотел. Спрашивай.

Мальчик немного подумал, подбирая слова.

– Кхм, – откашлялся он наконец. – А почему у вас одна рука волосатая, а другая лысая? Вы волосы опалили, когда печку разжигали?

Коргоруш прыснул в кулак, чуть не подавившись крошками, а Жихарь – тот вовсе расхохотался в голос.

– Ох, уморил! – говорил он, утирая слёзы волосатой рукой. – Чтобы я, овинник, да от собственной печи волосы опалил! Ой, уморил! Давно я так не смеялся.

Мальчишка неуверенно улыбался вместе со всеми. Он не понимал, чем так рассмешил своих новых знакомых. Жихарь заметил это и взъерошил ему волосы мохнатой лапищей. Настроение сразу улучшилось.

– Это у нас, у овинников, примета и сила такая, – объяснил Жихарь, отсмеявшись. – Мохнатая лапа у нас ласковая: ею мы дарим, ею добро делаем. Вот придёт на святки к овину девка молодая, положит руку в окно, я её мохнатой лапой поглажу – значит, будет у неё жених добрый, хозяйственный. А вторая рука…

– А про вторую я уже догадался, – буркнул мальчик, вспомнив, как стегал его веником Жихарь. – Я с ней уже познакомился.

– Вот видишь, – довольно кивнул тот, – можешь соображать, когда захочешь.

– Но я всё-таки хочу уточнить на всякий случай, – сказал мальчик. – А если вы другой рукой девушку погладите, какой у неё муж будет?

– Лучше такой девке замуж не ходить, – авторитетно заявил Коргоруш.

– Отчего же? – возразил Жихарь. – Можно, кто ж запретит-то? Только муж у неё будет небогатый… Ну, может, ещё ленивый. Так девка его перевоспитать может, коли захочет. А ежели получится у неё, то и достаток в доме будет. Бывали такие случаи. Я ж не приговор объявляю, я предупреждаю. Так-то.

Овинник незло ткнул Коргоруша в плечо.

– Ну что? Ответил я на твой вопрос? – повернулся он к мальчишке. – Слышишь, что ли?

Но мальчишка уже ничего не слышал. Переживания дня, незаметно подкравшись, навалились на него, и он заснул прежде, чем успел услышать ответ на свой вопрос.