Облюдок встретил их на крыльце дома. На этот раз выглядел он точь-в-точь, как Егор, только поупитанней и… противнее, капризнее, что ли. В неизменных чёрных очках, в заляпанной жиром футболке, сидел он на коленях у Егоркиной мамы и прямо из кастрюли руками ел кашу. Зачерпывал горячую, исходящую паром гречку и закидывал в рот. Всё лицо было вымазано в саже и каше. Мама наблюдала за ним совершенно безучастно. Выглядела она очень измождённой, глаза потемнели, а под ними расцвели большие синие круги, щёки ввалились, острыми буграми выступили скулы.

– О! Гляди, пожаловал, – громко объявил Облюдок, расплёвывая кашу по всему крыльцу. – И ведунью с собой привёл. Гадёныш мелкий.

Лада Афанасьевна удержала Егора, не позволила кинуться на облюдка. Не время.

– Ждал, значит? – очень спокойно, даже как-то обыденно поинтересовалась она.

– А то как же! Уж не знаю, как вы с полудницей управились, но я так просто вам не дамся, – довольно чавкая, заявил подменыш. – Да, мамуля?

Он обнял Егорову маму и чмокнул в щёку, отчего на лице у неё осталось блестящее жирное пятно с точками гречневой шелухи по кругу.

– Кушай, сынок, кушай, – невпопад ответила женщина. А потом, переведя пустой взгляд на гостей, произнесла механическим голосом: – Здравствуйте… тётя Лада.

Тётя Лада наклонилась к Егору и прошептала:

– Плохо дело! К нему так просто не подступиться. Видишь, как он устроил, чтобы мама твоя его обнимала? Это он так за ней прячется. Материнская любовь – очень сильная защита.

– Чего это вы там шепчетесь? – крикнул облюдок, заподозрив неладное.

Егор сжал кулаки и шагнул вперёд.

– Отпусти маму! – потребовал он. – И давай разберёмся сами – это дело только между мной и тобой.

Облюдок отставил в сторону опустевшую кастрюлю и сильнее прижался к груди Егоровой мамы. Женщина машинально обняла его.

– Вот ещё, – издевательски заулыбался подменыш. – Она хорошая, она меня любит – Егорку, Гору, Егорушку. Правда, мама?

– Конечно, сыночек, люблю, – бесцветным голосом подтвердила женщина.

– О! Слышал? – объявил облюдок.

Егор схватил с земли камень и хотел бросить в обидчика, но побоялся, что промахнётся и заденет маму. Да к тому же тётя Лада снова остановила его:

– Не вздумай! Нужно вынудить его напасть первым, тогда он не сможет материнской защитой воспользоваться.

Егор со злостью швырнул камень обратно на землю. Постарался успокоиться, собрался с мыслями и потребовал:

– Отдавай назад моё имя. Я передумал, не нужен мне твой кошелёк.

– Не нужен? – в притворной обиде надул губы подменыш. – Тогда отдавай обратно.

– А ты мне имя верни.

Облюдок издевательски рассмеялся:

– Какой ты… непонятливый. Не отдам, сказал же. Кошелёк возьму, а имя мне и самому нужно.

Егор слегка повернулся к ведунье и спросил шёпотом:

– Тётя Лада, что делать?

– Подождём, – ответила женщина.

– Правильно, тёть Лада, подождём, – почему-то ещё больше развеселился облюдок. – Узелок-то почти развязался.

И тут он, как фокусник в цирке, достал из-за пазухи платок Лады Афанасьевны с узелком на конце. Та удивлённо ойкнула, схватила себя за плечи – а платка-то и нет.

– Ой, – передразнил её оборотень, – не «почти», а «уже».

С этими словами он потянул за концы платка. Узелок развязался. Но случилось явно не то, чего ожидал подменыш: ткань еле слышно хлопнула, и во все стороны полетела мелкая пыль.

– Ай, жжётся! – завопил облюдок, вскакивая на ноги и тряся головой, как ужаленная пчелой собака. – Убери, убери, убери!

И вдруг превратился в того чёрного человека, каким мальчик увидел его при первом знакомстве.

– А! Карга старая! – прорычал подменыш, сверкая чёрными очками. – Чертополох в узел завязала! Ну, я вас сейчас с потрохами проглочу!

Он широко расставил ноги, раскинул руки и открыл рот… потом ещё шире открыл… ещё и ещё… Казалось, рот его бесконечен – он распахнулся до груди. И вдруг стала раскрываться грудная клетка, превращаясь в продолжение огромной пасти. В конце концов медленно раскрылся живот облюдка. И вот перед мальчиком и тётей Ладой предстала огромная пасть на тоненьких ножках. Из пасти вывалился длинный гибкий язык. Страшилище взяло его в руку и стало раскручивать над головой, будто аркан. А потом неуловимым движением накинуло петлю на мальчишку. Тётя Лада бросилась на помощь. Да куда ей с чудищем тягаться! Облюдок мальчика к себе подтаскивает, а ведунья обратно тянет. Её ноги по земле скользят, и выходит, что оба они – и мальчик, и женщина – к пасти приближаются.

Вдруг ослабла хватка. Это Жихарь, появившийся неведомо откуда, оглушил облюдка затрещиной своей лысой ручищи. Оборотень покачнулся, на миг потерял связь с реальностью. Тогда Домовойко, подоспевший на помощь, пригвоздил его язык к земле вилами. Взвыл облюдок, заревел медведем. Отпустил мальчишку. Тот покатился кубарем по земле, за ним и Лада упала. Пока поднимались, пока в себя пришли, пока собрались с силами, чтоб на помощь овиннику и домовому кинуться, – а уже некому помогать стало: раскидал их облюдок в стороны, язык свой высвободил, две петли из него сделал, обоих выручальщиков связал и уже в рот тащит. Непременно проглотил бы, если бы не явилась новая подмога – Коргоруш – в кошачьем обличье, вцепился зубами чудищу в зад и давай его полосовать когтями.

Снова взвыл облюдок. Выпустил овинника и домового, за котейкой погнался. Тот проскочил у чудища между ног и сиганул за калитку. Пока облюдок разбирался, кто и где, – в таком-то облике, как у него, головой особо не повертишь, – уже Сан Саныч с Прохором подоспели. Недолго думая, участковый схватил пустую кастрюлю из-под гречки и надел её чудищу на голову. Облюдок упал, стал руками и языком кастрюлю снимать, да не выходит у него: плотно села кастрюля.

– Ну-ка, рот на замок. И молчок! – скомандовал Сан Саныч, хватая облюдков язык. – Дома ешь что хочешь, а в гостях – что велят. Придержи язык! – приговаривал он, связывая задержанного его же языком.

Прохор тоже не зевал, помогал участковому так, будто всю жизнь только тем и занимался, что облюдков разных обезвреживал.

Скрутили они чудище – руки-ноги к телу примотали. Выдохнули.

– Вот так-то, – подытожил Прохор.

– Да уж, – согласился участковый, рассматривая задержанного. Потом обернулся к мальчику и продавщице: – А теперь рассказывайте, что это за новости такие на вашем канале?

– Вроде успели, – как-то неуверенно сообщила Лада Афанасьевна.

– Что успели? – уточнил участковый. – И что это за чудо-юдо такое мы с дядькой Прохором обезвредили?

– Я бы сказала… да забыла всё, – с досадой всплеснула руками женщина. – Узелок развязался – и как отрезало. Не помню.

– А ты что скажешь? – обратился Сан Саныч к мальчишке.

– Он маму в заложниках держал, – сообщил тот.

– А ты сам кто такой будешь? – уточнил участковый, садясь на завалинку возле калитки и вытирая лоб носовым платком.

Мальчишка сокрушённо вздохнул.

– Опять всё с начала!

– Ну, давай с конца, – легко согласился Сан Саныч и указал на задержанного. – Это кто?

– Облюдок, – сказал мальчик, не особо надеясь, что Сан Саныч поймёт.

– Что, настоящий?

– Ну да. А вы про них знаете, что ли?

– Мне по должности положено, – весомо ответил полицейский.

– Раз он в такую силу вошёл – значит, имя себе заполучил, – вступила в разговор Лада Афанасьевна.

– А раз он прописался у дядьки Прохора, – подхватил участковый, – значит, ты – Егор!

– Вы меня узнали?! – обрадовался мальчик.

– Нет, – покачал головой Сан Саныч. – Просто делаю выводы из обстановки. Дедуктирую, так сказать. Дальше рассказывай.

– Так чего тут рассказывать? Ночью полудница пришла – я её в кошельке запер; она меня ранила. Вот, – показал мальчик на своё лицо. – А тётя Лада вылечила. Потом мы сюда пришли. Оказалось, что этот вот маму в заложницы взял; потом он узелок развязал; его чертополохом обсыпало; он в чудище превратился. А потом вы подоспели, – выдал мальчик очень сокращённую версию событий, решив, что не нужно рассказывать об участии в них Коргоруша и его дядьёв.

– Интересно, и кто же это мне в узел чертополох завернул? – спросила тётя Лада.

Но ответить ей, ясное дело, никто не смог.

– Постой-ка, а где же дочка моя? – вдруг всполошился Прохор.

Все обернулись к крыльцу. Там лежала мама Егора. Глаза её были закрыты, и казалось, что она стала ещё бледнее, чем прежде. Все поспешили на крыльцо.

– Мама, мамочка! Посмотри на меня, – упрашивал мальчик, тряся её за плечо, будто пытался разбудить. – Мама, я тут. Не умирай. Мама!

Лада Афанасьевна отстранила его и прильнула к груди женщины, прислушиваясь к чему-то. Прошептала что-то. Прислушалась – может, ответит что-нибудь?

– Плохо дело, – наконец объявила неутешительный диагноз ведунья, – успел-таки нелюдь жизнь из неё выпить.

Мальчик кинулся к облюдку.

– Эй, ты, – крикнул он оборотню, – вот кошелёк мой, а в нём, сколько попросишь, есть. Только верни мою маму.

Облюдок дёрнулся, пытаясь освободиться. Зло зарычал. Мальчик подошёл и стянул с его головы кастрюлю.

– Забирай кошелёк, имя моё себе оставь, только маму… маму верни, – попросил он, заглядывая облюдку в глаза и пытаясь найти в них хоть искру сочувствия.

Облюдок снова дёрнулся, попытался что-то сказать, но непростое это дело, когда язык твой вокруг тебя самого обмотан.

– Развяжите его, – попросил мальчик Сан Саныча.

Участковый с сомнением покачал головой.

– Второй раз не скрутим, – возразил он. – А рисковать нельзя.

– Он не станет нападать, – уверенно ответил мальчишка. – Правильно я говорю?

Облюдок утвердительно моргнул. К просьбе внука присоединился Прохор:

– Дочку спасать нужно, Сан Саныч.

– Другого выхода нет, – подтвердила Лада Афанасьевна.

Пришлось участковому уступить. Он распутал облюдка и встал настороже, положив руку на кобуру с пистолетом. Подменыш встал, втянул язык обратно в живот и закрыл пасть.

– Верни маму, – снова потребовал Егор. – Имя можешь себе оставить, только маму верни. И кошелёк забирай. Только маму верни, слышишь?

– Не нужен мне твой кошелёк, – отмахнулся облюдок. – Имя мне тоже теперь ни к чему, раз все знают, кто я на самом деле.

– Верни маму! – ещё раз потребовал Егор.

Облюдок помолчал, глядя на солнце через чёрные очки, потом тряхнул головой, будто бы на что-то решился, и сказал:

– Обменяю. Я тебе твою маму, а ты мне мою вернёшь.

– Какую маму? Полудницу, что ли? – уточнил Егорка.

– Другой нет у меня, – развёл руками подменыш. – Или ты думаешь, что мне она не нужна? Думаешь, раз я облюдок, то мать свою не люблю, не хочу, чтобы она со мною рядом была?

– Так она же полудница… – смутился Егор.

– Вот как! Плохая, значит, у меня мама? – огрызнулся подменыш. – А лисица, которая кур таскает из курятника, тоже плохая мать? А сова, что своим совятам в гнездо мышей таскает, тоже плохая мать?

– Так я же не говорю, что плохая, – попытался оправдаться Егорка. – Просто она же тебя не…

И замолчал – понял, что облюдок и без него знает, как полудница относится к сыну. Подменыш зло фыркнул и проворчал сквозь зубы:

– Не всем везёт. У твоей матери любовь крепкая, как стена, а у моей дырявая, как старая сеть. Но я всё равно не хочу, чтобы она вот так – навсегда в кошельке пропала.

И снова Егор почувствовал, что не врёт облюдок – настоящая у него тоска по материнской ласке.

– Знаешь, – сказал мальчишка, – мне кажется, что по-своему она тебя тоже любит. Правда, сама этого не понимает. Она же не просто так меня к себе забрать хотела. Ей тебя не хватает. Она из меня нового облюдка сделать собиралась.

– Правда? – вскинулся подменыш, и в глазах вспыхнула надежда. – Ты не врёшь?

Егор пожал плечами, показывая, что не понимает, зачем ему врать.

– Она тебя сыночком называла. Про тех, кого не любят, так не говорят. А когда рассказывала, как ты тут всех со свету сживёшь, то даже светилась вся от радости. Знаешь, она как мой папа: он тоже редко мне говорит, что любит, но зато всем знакомым рассказывает про мои успехи. Рассказывает так, будто между прочим. Но я-то вижу, что он мной гордится. Поэтому знаю, что он меня любит, хоть и не говорит прямо. Так что забирай кошелёк, там твоя мама. Только имя верни и маму освободи, пожалуйста.

– И чтобы больше никаких безобразий вроде вот этого всего, – добавил Сан Саныч, указывая подбородком на разорённый двор Прохора. – Никаких махинаций с чужими личностями. А то в следующий раз… Как говорится: кто к нам с мечом придёт, тот от меча и погибнет.

Облюдок как-то странно поглядел на участкового – не то с жалостью, не то с удивлением.

– Так что, согласен? – спросил мальчишка, снова обращая на себя внимание подменыша.

Тот посмотрел на протянутый кошелёк.

– А как я её достану? – невесело усмехаясь, поинтересовался облюдок. – Кто мне такую цену назначит, чтобы вызволить её оттуда? Из кошелька достать можно только то, что назначено в уплату.

– А, понял! – согласился мальчик. – Вот кошелёк мой, а в нём, что попросишь, есть.

Облюдок подобрался, оглядел своих пленителей – не обманут ли? Произнёс громко и чётко:

– Верни мне мою маму.

Мальчик приоткрыл кошелёк. Из него донёсся то ли стон, то ли плач. Мальчик кивнул в сторону своей мамы, которая без сознания лежала на крыльце. Намекнул, что ждёт, когда подменыш выполнит свою часть соглашения.

Облюдок сделал замысловатый жест рукой, и женщина тут же встала. Как во сне спустилась с крыльца, подошла к мальчику, встала рядом, не приходя в сознание.

– На счёт «три», – предложил облюдок.

И они вместе стали считать:

– Раз… два…

На «три» мальчик бросил облюдку кошелёк, тот поймал его и сию секунду исчез. Мальчик обернулся, боясь увидеть, что подменыш обманул его. Но страхи оказались напрасны: рядом стояла мама. Она всё ещё была очень бледна, но смотрела на сына ласковыми глазами.

– Егорушка!

– Ты узнала меня! – обрадовался Егор и бросился маме в объятия.

– Да как же я могу тебя не узнать? Я же мама твоя. Я имя тебе давала, – ласково заворковала мама, обнимая Егора. – Что у тебя с лицом?

– Да так… Подрался.

– Ой, горе ты моё!

Егор крепко-крепко обнял маму.

– Мама, я тебя очень люблю. И сестрёнку тоже. Ты не думай, я очень рад, что теперь не один у тебя буду.

– Ты откуда знаешь? Я же никому не говорила, – удивилась мама.

– Я потом расскажу. Пойдём в дом, тебе отдыхать нужно. Тётя Лада, Сан Саныч, пойдёмте! Я вас чаем напою.

– Ну, если только чаем… – согласился участковый, заговорщицки подмигнув Прохору.

Затем они вошли в дом, Егор сам растопил самовар и накрыл стол, не позволив маме даже пальцем пошевелить. Потом пили чай, разговаривали о пустяках и постепенно забыли о треволнениях, которые пришлось им пережить этим утром. То ли потому, что всё ещё продолжали действовать чары подменыша, то ли оттого, что некто мохнатый, да кое-кто лохматый, да вместе с наполовину лысым постарались. Все битву с подменышем забыли. Все, кроме Егора.