Проснулся Прохор – будто из воды вынырнул. Сон ему такой странный снился, что, когда глаза открыл, не сразу понял, на каком он свете.

А снилось вот что.

Будто приходит к нему дед его и говорит: мол, ты, Прошка, присмотрись к внуку своему – тот ли он, за кого ты его принимаешь.

«Эка! – удивился Прохор. – А за кого ж мне его принимать?»

«Это уж ты сам понять должен, – ответил дед, а потом прибавил: – И это… кады сарай починять будешь, ты для овинника место оставь. И чтобы, как положено, печка была, да про снопы не забывай!»

Сказал и исчез.

Не успел Прохор дух перевести, как является к нему женщина – красивая, ладная такая – и говорит:

«Ты, Прохор, с внуком своим разберись. Всю нашу фамилию он перед пращурами позорит».

«Женщина, вы кто? – удивился Прохор. – Вы по какому такому делу?»

Подходит эта гражданка к его столу… А он, оказывается, уже за столом сидит в своём рабочем кабинете – он завхозом в столярном училище двадцать лет отработал.

«Ты, Прошка, смотри у меня! – грозит женщина. – Прабабку двоюродную родную не узнаёшь! Вот тебе за это по башке твоей дырявой!» Берёт из подставки линейку да как даст Прохору по голове! И ещё раз линейкой замахивается.

Прохор зажмурился, закрыл голову руками, ждёт удара… а его нет. Только слышит, как дверь в кабинет грохнула, будто гром грянул. Открыл глаза – нету женщины. Но чувствует, что-то острое в бок тычет. Обернулся и видит… Батюшки! Матушка его родная стоит рядом и носок вяжет, дли-и-инный такой носок у неё уже получился, по всему кабинету от самой двери тянется.

«Ты, – говорит, – Проша, на Аглаю Тимофеевну не серчай. Несдержанная она женщина при жизни была и сейчас не переменилася. Но, хучь и скорая она на расправу, в главном-то права: надо тебе семье помочь. На дочку свою посмотри – умаялась бедняжка, тяжко ей этого облюдка обхаживать, силы ведь у неё не бесконечные».

«Кого обхаживать?» – снова не понял Прохор.

«Что ж ты, Проша, позабыл все сказки, что я тебе рассказывала?»

«Да разве ж всё упомнишь, мама?» – виновато развёл он руками.

«Всё и не надо, сынок. Помнить нужно главное. Как там Александр Сергеевич говорил?..»

«Какой Александр Сергеевич? Тоже родственник какой-то?»

«Да я это, я!» – услышал Прохор голос из другого конца кабинета. Обернулся, видит: какой-то тип во фраке стенку портит. Написал на ней неразборчивые каракули, на стихи похожие, рядом рожу нарисовал, а под рожей: «Ай да Пушкин! Ай да…»

«Это что ж такое вы тут наделали?» – разозлился Прохор.

«Не кричи на „солнце русской поэзии“, – осадила его мама и ткнула под ребро спицей. – Вы, Александр Сергеевич, простите Прошу, плохо он в школе учился».

«Ничего, и не таких видали, – милостиво махнул рукой Александр Сергеевич. – А сказал я, Проша, следующее, – и показывает рукой на стенку, на каракули свои: – „Сказка – ложь, да в ней намёк, добрым молодцам урок!“»

«Ничего не понимаю. Мама, можешь ты мне нормально объяснить?! – рассердился Прохор. – При чём тут бабушка Аглая? При чём тут Пушкин? Внука ещё зачем-то приплели, сказки какие-то… Стенку мне в кабинете испоганили!»

И как даст по столу кулаком! Стол подпрыгнул, перевернулся. Прохор вместе со стулом, на котором сидел, тоже кульбит в воздухе сделал. Пока в себя приходил, мама с Пушкиным пропали, а на пороге появились новые посетители. И ведь всё родственники! И все как заведённые про Егорку да про сказки талдычат. То приведут к нему собирателя русских сказок Афанасьева, то профессора Проппа в дверь пихают, а тот книжку свою о том, как сказки устроены, словно икону для поцелуя, протягивает… И такой бедлам всю ночь.

Так что проснулся Прохор, как из воды вынырнул. Не сразу сообразил, на каком он свете находится.

Встал с кровати, взъерошил бороду, потянулся. По старой армейской привычке сразу разминку сделал. Оделся, взял полотенце, пошел к умывальнику. По пути в окошко выглянул… Мать честная! А с сараем-то что приключилось? Отбросил Прохор полотенце в сторону и побежал в огород.

Ходит вокруг развалин, диву даётся: как же так? Ведь стоял сарай много лет, крепкий был, никакой гнили в досках, никакой плесени – и вдруг развалился. Да странно так: стены, будто лепестки цветка, в стороны раскрылись, крыша в центр рухнула, а дверь и инструменты по всему огороду веером раскиданы.

Повздыхал Прохор, покачал головой, почесал в затылке. Надел рабочие рукавицы и стал собирать лопаты и вилы с граблями. Потом сараем занялся, стал доски растаскивать и в штабель складывать. «Что там дед говорил насчёт сарая? Будешь сарай починять? Ха! Да тут заново строить надо, одной починкой не обойдёшься!»

Поднял он очередную доску – глядь, а под ней котейка чёрный лежит, клубочком свернулся.

– Вот ведь! Итишкин кот! Как же угораздило тебя? Не повезло тебе! – изумился Прохор. Осторожно поднял находку и перенёс на крыльцо дома.

Кот слабо мяукнул, поджимая лапу.

– Ох, ты ж смотри, живой! А это что? Лапу покалечил. Больно тебе? Ну ничего, ничего, потерпи. Подлечим тебя. Ветеринар у нас в районе хороший, дельный мужик. Коров лечит, так и тебя подлатает, что ж ты, хуже коровы, что ли? Тоже ведь живая душа.

Со стороны развалин послышался стон, и вслед за этим рухнули остатки крыши. У Прохора замерло сердце: неужто человеческий голос ему послышался? Не может быть! Откуда взяться человеку в его сарае?

– Мама… – снова донеслось из-под досок.

– Ишь ты! Вот ведь… Как же так? Это кто там? – забеспокоился Прохор. – Ну-ка, ну-ка… Полежи тут, котейка, обожди. Беда-то какая…

Он переложил кота с колен на крыльцо и бросился на помощь неизвестному.

– Это долой… Это сюда… – приговаривал он, разбирая и раскидывая в стороны доски.

И вдруг замер.

– Ой, ты ж… Ëк-макарёк! Пацан! Ты откуда тут? – воскликнул Прохор и принялся осторожно доставать мальчика из-под обломков. Увидел страшные царапины, изуродовавшие левую щёку мальчишки, и крикнул, обернувшись к дому: – Дочка, иди сюда! Скорее, неси аптечку!

Поднял мальчика на руки и направился к дому.

Дорогу преградил какой-то лохматый парень в длинной льняной рубахе, со странными рыжими глазами.

– Дядька Прохор, не зови дочку, – встревоженно оглядываясь на дом, прошептал парень.

– Ты тут откуда? Ты кто? – отпрянул Прохор.

– Котейку помнишь? – спросил лохматый и показал руку. Локтевой сустав был неестественно вывернут, как… как у того кота. – Коргоруш я.

Представился так, будто они с Прохором давние знакомые.

И действительно, Прохор хотя и с трудом, но припомнил странное имя, а впрочем, и не имя вовсе, а вроде как должность. Мелькала она в одной из сказок, которые рассказывал ему дед, сидя вот здесь, на завалинке у крылечка.

– Сгинь, нечистая сила! – воскликнул Прохор.

Покачнулся и сделал два неверных шага назад. Чуть не упал, но Коргоруш подставил ему плечо.

– Ну-ну, не пугай, – всё тем же тревожным шёпотом проговорил лохматый. – Парня спасать надо. Если к ведунье сейчас же не отнести, то помрёт. Вон сколько крови из него вытекло. Да чего ты глазами на меня лупаешь? Его полудница ранила. Говорю же: спасать мальчишку надо!

– Что за чудеса? – оторопело соображал Прохор. – Ведунья, полудница, коргоруш…

– Меньше слов, дядька Прохор, – торопил лохматый, подталкивая старика к калитке палисадника.

– Ладно, сейчас внука позову, и пойдём, – сдался Прохор.

– Нет. Его тем более звать не надо, – взвился лохматый. – Неси парня к ведунье сам.

– Да где ж я её найду?

– К тётке Ладе неси, – распорядился Коргоруш. – Только не спорь. Давай за мной, я короткий путь знаю.

И они пошли. Позже Прохор не мог вспомнить тот путь, сколько ни пытался. Они всё время куда-то заворачивали, перешагивали через какие-то ограды, один раз даже под каменным мостом прошли, а таких в округе отродясь не было – это Прохор точно знал. Но дошли быстро. Вместо обычных десяти минут за три домчались.

Лада Афанасьевна вышла к ним заспанная и всклокоченная, в одной ночной рубашке, только платок на плечи накинула.

– Кому там неймётся с утра пораньше? – беззлобно проворчала она, открывая двери.

– Да вот, сарай ночью обрушился, – попытался объяснить Прохор, протягивая ей в качестве доказательства мальчишку. – Стал разбирать, а там он.

С тёти Лады мгновенно слетели остатки сна. Она махнула на Прохора рукой – мол, потом расскажешь – схватила с гвоздя возле двери ключ от магазина и велела идти за ней. Жила она в том же доме, где располагался деревенский лабаз, а потому далеко идти не пришлось, завернули за угол – и уже на месте.

– Вноси скорей, – поторопила она Прохора. – На прилавок клади. Да полегче ты! Ведь не мешок с картошкой – человек живой. Что у него с лицом? Ты смотри, будто когтями кто разодрал.

Она раскидала с прилавка торговый инвентарь, не жалея сбросила на пол калькулятор, пакеты, толстую тетрадь, в которой вела счёт долгам односельчан. Уложила мальчишку так, чтобы лучи утреннего солнца, еле пробивавшиеся через маленькое грязное оконце под самым потолком магазина, падали на лицо пациента. Наклонилась над мальчиком, раскинула руки, будто укрывая своим телом, и стала быстро шептать что-то неразборчивое.

– Ты чего это делаешь? – с подозрением поинтересовался Прохор.

– Кровь затворяю, – буркнула Лада через плечо. – Не мешай.

– Как знал, что ты ведьма, – ухмыльнулся старик в бороду.

Тётя Лада не обратила на его слова внимания. Тогда Прохор так же, как несколько дней назад участковый, устроился верхом на ящике из-под овощей и стал ждать. Лада раскачивалась над мальчишкой, бормотала какие-то заговоры, водила руками. Потом вдруг отшатнулась назад, будто оступилась, и села на пол. Прохор вскочил, чтобы помочь ей подняться, но Лада Афанасьевна замахала на него руками и осталась сидеть, прислонившись спиной к прилавку, тяжело дыша, словно после долгой пробежки.

– Плохо дело, – устало сказала она, вытирая лицо и шею платком, – не останавливается кровь.

Упрямо тряхнула головой, повязала платок на голову, встала на четвереньки и пролезла под прилавком на своё привычное место. Вошла в подсобку и вернулась уже в рабочем халате и переднике.

– Ты ерунды-то не болтай. Никакая я не ведьма, – строго сказала она, отвечая на Прохорово обвинение. – Бабка моя ведуньей была. Вот она многое ведала, а я так… по остаточному принципу. Кой-чему научилась. Но это крохи.

– А я-то думаю, чего это меня Коргоруш к тебе послал, – кивнул сам себе Прохор. – А оно вон, значит, что!

– Коргоруш? Это который помощник дворового? Сказок ты, что ли, начитался, дед?

– Ты только меня за сумасшедшего не прими, – стал рассказывать Прохор, для большей понятности иллюстрируя слова жестами. – Понимаешь, там… ну, под досками сарая… ещё был чёрный кот. У него лапа вывихнута была… Так вот, сначала был кот, а потом вдруг вместо него паренёк такой маленький шустрый… говорит, мол, неси к ведунье.

– Так и сказал?

– Так точно. Неси, говорит, к тётке Ладе. А потом сам повёл меня, да какой-то такой дорогой… Нет в нашей деревне таких мест. Но дошли мы быстро, минуты за три, не дольше.

– Неужто помнят бабку мою? – улыбнулась Лада. Было заметно, что ей приятна память сказочного народа о её пращурке. – Ещё что говорил?

– Говорил, полудница парня ранила. Что, если не поможем, он скоро помрёт.

– Что ж ты, перхун старый, молчал-то? – всполошилась Лада.

Она опять махнула на Прохора рукой, как на непутёвое дитя, и побежала в подсобку. Там стала что-то переставлять, чем-то греметь…

– Так я чего? Я и принёс, – сказал сам себе Прохор. – Чудно́ это как-то всё.

Долго размышлять ему не пришлось: вернулась Лада, принесла с собой какие-то травы сушёные и живые, серп деревянный да череп козлиный и развернула бурную деятельность. Прохор чуть ума не лишился от изумления – это что ж получается, она всё это у себя в подсобке хранит? Между мешками с макаронами и коробками с печеньем? Вот тебе и тётя Лада!

А ведунья тем временем снова стала бормотать заговоры, резать серпом травы и укрывать ими мальчишечьи раны.

– Сейчас, голубчик, сейчас… – приговаривала она, заканчивая наносить лекарство. – Знать бы имя… Он не говорил?

– Чего?

– Коргоруш не говорил, как мальчика зовут?

– Нет. Не говорил. А что?

– С именем заговоры сильнее.

– А нет у него имени, – сообщил Коргоруш, вылезая из-под прилавка.

– Ох ты, окаянный! – испугался Прохор, чуть не упав с ящика. – Помрёшь с тобой.

– Не помрёшь, дядька Прохор. У тебя на роду долго жить написано, – пообещал Коргоруш.

– Потом хиромантией займётесь, – оборвала Лада. – Говори толком: как так – нет имени?

– Он его облюдку продал.

– Час от часу не легче, – всплеснула ведунья руками. – То леших с русалками днём с огнём не сыщешь, то вся нечисть разом повылезла.

– Я не нечисть, – обиделся Коргоруш. – Я честный работник.

– Да ты не обижайся, я не тебя имела в виду, – извинилась Лада. Наклонилась к мальчику, обтёрла раны льняным полотенцем. – Вот. Унялась кровь. Так-то, – сказала она ласково, любуясь своей работой. – Может, я и не бабка моя, но кое-что тоже могу. Плохо только, что шрамы останутся.

– А пускай, – хмыкнул Коргоруш. – Наперёд наука будет, чтобы в следующий раз не связывался с тем, кого не знает.

– Ишь, учитель! – хмыкнула продавщица. – Теперь давай ты показывай свою лапу, вправлять буду.

– Не нужно, – мягко, по-кошачьи уклонился Коргоруш от рук ведуньи. – Я уже сам.

Но Лада Афанасьевна всё равно осмотрела его руку, прощупала сустав.

– Хорошая работа, – одобрительно кивнула она. – Научишь?

– Я подумаю, – не без кокетства ответил Коргоруш.

– Ну, думай, думай. А пока рассказывай всё, что знаешь, – попросила она, включая электрический чайник.

– Так я уже всё рассказал.

– Расскажи ещё раз, не сочти за труд, – потрепала ведунья Коргоруша по лохматой гриве.

– Да какое там! – Коргоруш чуть ли не мурлыкал от удовольствия, подставляя голову под пальцы тёти Лады. – Облюдок у мальчишки имя купил. Полудница – та, что облюдка родила, – приходила и, как водится, хотела парня к себе забрать. Не получилось.

– Сама где? – по-деловому задала вопрос женщина.

– Мы её в кошель поймали, – явно гордясь своим подвигом, ответил Коргоруш.

– Что за кошель? – вступил в разговор молчавший до этого момента Прохор.

– Волшебный, известное дело. Бездонный. Я сам бы не догадался, а парень сообразил: из кошеля не только доставать можно, но и класть в него, что потребуется. Вот когда полудница в кошель лезла, тогда и полоснула мальчишку по лицу когтищами.

– Куда облюдок делся? – снова спросила Лада, заливая кипятком какие-то травы в гранёном стакане в подстаканнике с гербом города Суздаля.

Коргоруш замялся, будто не хотел или не мог прямо ответить на вопрос.

– Так всё там же, – сказал он в конце концов и пожал плечами. – Имя получил, его место занял.

– Ну почему из тебя клещами каждое слово тянуть нужно? – рассердилась ведунья. – Где он?

– У дядьки Прохора в доме, – упавшим голосом, не смея взглянуть людям в глаза, признал Коргоруш. Будто это он виноват в том, что беда пришла именно к Прохору.

– Ах ты ж… И молчит, главное дело! – вскричал Прохор, ударив себя по коленкам. – Там же дочка моя с внуком! Эвакуировать их надо.

– Постой! Постой, Прохор, – удержала старика Лада. – Нет там твоего внука.

– Это как это нет?

– Не понимаешь?

– Нет.

– А ты приглядись хорошенько к мальчику, – вместо ответа предложила Лада Афанасьевна. – Не узнаёшь?

Прохор, как было велено, пригляделся. Вернее, попытался.

– Нет, не узнаю, – признался он. – Расплывается всё перед глазами. Взгляд будто соскальзывает.

– А ты гляди хорошенько, – приказала ведунья. Голос её изменился, стал глубоким, властным и завораживающим. – Гляди и слушай меня. Думай. Соображай. Облюдок имя купил, место занял. Тебе обязательно нужно парня узнать. Вспомни. Гляди во все глаза, дурень старый!

Прохор глядел на мальчика, не смея ослушаться Ладу. Аж голова заболела. С виду обычный мальчик. Ничего в нём примечательного. Брови, нос, уши, плечи, руки… постой! Шрам как будто знакомый! Егорка, когда ходить только начал, упал и ладонь занозил, да так, что занозу вырезать пришлось. До ближайшего фельдшера пятьдесят километров. Прохор сам занозу доставал. Пришлось ладошку слегка разрезать. Такой же шрам у этого незнакомого мальчишки. Постой, постой… волосы… брови… нос…

– Го́ра! Егорка! – воскликнул Прохор.

Егор вздрогнул и открыл глаза. Сел. Огляделся.

– Чего, деда? – слабым голосом спросил он. Потом понял, где находится, и удивился: – Тётя Лада? А где мама?

– Ах ты, оболдуй! – вместо ответа воскликнул Прохор. – Что ж ты натворил!

– Не кричи на ребёнка, – осадила старика тётка Лада. – Сам виноват. Ты когда ему в последний раз сказку рассказывал? Да хотя бы про Серого Волка? Про овинника с водяным сам небось с детства не вспоминал. Откуда ему-то знать было?

– Тётя Лада, не ругайтесь, голова болит, – попросил Егор, закрывая уши руками.

– Да не мастер я сказки рассказывать, – попытался оправдаться перед ведуньей Прохор. – Некогда мне было.

– Эх, люди, люди… Вот вам некогда, а я последний коргоруш на сто вёрст вокруг остался, – печально вздохнул лохматый.

– Так что сказка? Она ж безделица, небылица, пустословье одно, – нашёл новые аргументы Прохор.

– А раз нету сказок, вот и нас не стало, – обиженно бросил Коргоруш и исчез.

– Деда, зря ты так, – попенял деду Егор. – Он хороший. Он меня спас.

Прохор отвернулся, не в силах смотреть внуку в глаза, потому что в общем-то понимал, что в несчастьях, свалившихся на Егора, есть и его доля вины. Конечно, раньше время было такое: надо было вертеться, чтобы семью обеспечить всем необходимым, но ведь можно было всё-таки найти минуту и для доброго слова, и для сказки на ночь. Ведь его-то родителям и бабке с дедом тоже непросто в жизни пришлось: две войны, революция, разруха, а они не забывали о нём, всегда находили, чем порадовать, да хотя бы просто занятной историей. Но когда у Прохора появились свои дети, а потом и внуки, он решил, что сказка – это ерунда, ветхая, никому не нужная дерюга. А оно вон как вышло. И Коргоруша, выходит, обидел ни за что. Это ж надо было назвать сказку пустословием! Получается, что и самого Коргоруша он как бы лишним для жизни обозвал. Ох, долго придётся выпрашивать прощение!

Пока Прохор постигал свою вину, Лада Афанасьевна погладила Егора по голове и сказала со вздохом:

– Ох и заварил ты кашу, Егорка. Конечно, и сам ты расхлебал немало этой каши: с полудницей справиться – это большое дело. Но нужно тебе ещё имя вернуть, а эта задачка посложнее будет.

– А разве дед мне имя не вернул уже? Он же меня узнал, – удивился мальчик.

– Имя тебе могут дать только родители, – объяснила ведунья. – Отца твоего тут нет, так что нужно, чтобы мама тебя признала. А до тех пор, даже если кто-то ещё тебя признает, то это ненадолго.

Подтверждая её правоту, Прохор вдруг тряхнул головой, будто отгоняя наваждение, и скомандовал:

– Так, вставай, парень, пойдём мамку твою искать.

– Деда, ты чего?

– Вот видишь, – зашептала Лада мальчику на ухо, – узнать-то узнал, да только снова забыл. Пока он тебя видит, то помнит. А если ты надолго с глаз его пропадёшь, то снова забудет. Совсем. – Потом скомандовала: – Ты вот что, Прохор, ступай за Сан Санычем, встретимся возле твоего дома.

– И то верно! Сан Саныч нужен, – согласился старик. Повернулся к мальчишке и, желая успокоить, похлопал того по плечу. – Наш участковый своё дело знает, поможет мамку твою найти.

– Ступай, ступай, время не ждёт, – поторопила женщина. Открыла дверь и вытолкала Прохора из магазина.

Лада Афанасьевна и мальчик остались вдвоём.

– Тётя Лада, а вы меня не забудете?

– А я вот узелочек себе на память завязала, – показала женщина на кончик накинутого на плечи платка. – Но только это тоже ненадолго. Так что поторапливаться нам нужно. Вот, выпей отвар, силы немного прибавится, а она тебе ох как понадобится. Жаль, Коргоруш ушёл… Да ничего, нам участковый поможет. Вместо витязя будет.

– Кто? Сан Саныч – витязь? – рассмеялся Егор, но тут же скривился от боли в растерзанной щеке.

– А ты не смейся. Думаешь, все витязи два метра ростом и кулачищи у них пудовые?

– А то! – подтвердил Егор и сделал глоток горячего отвара. Тот оказался горьким, но, несмотря на это, довольно вкусным.

– Глупости, – улыбнулась ведунья. – Витязь – это прежде всего воин, защитник от врага. Нам сейчас такая защита очень пригодится. Впрочем, надеюсь, что до драки не дойдёт. Мы облюдка обхитрить должны. А у Сан Саныча голова работает – будь здоров. Допил? Молодец. Пойдём помаленьку.

И они отправились к дому Прохора. На этот раз шли привычной дорогой. Деревня уже начала просыпаться, но как-то тихо, словно боялась выдать себя неосторожным звуком, как ребёнок, тихо лежащий под одеялом, оттягивает момент, когда родители узнают, что он уже бодрствует и его можно послать в магазин за хлебом или ещё куда-то.

– Тётя Лада, вот узнает меня мама, имя ко мне вернётся, а потом что? – спросил мальчик, когда они проходили мимо покосившегося забора деда Архимеда. – Вы этого облюдка заколдуете и в жабу превратите?

– Ну что ты, – вздохнула тётя Лада. – Я же не волшебница какая-нибудь. Будем надеяться, что подменыш сбежит.

В этот момент над деревней раздался первый крик петуха.