Нэл гребла изо всех сил, швыряя весла в крупную речную рябь. Она не умела плавать и не любила водные пустоши. Древняя лодка минусовых, гнившая на берегу почти тридцать лет, скрипела веслами внутри уключин.

Речные пустоши вдоль берегов облюбовали медвежьи семьи, лакомящиеся нерестящейся рыбой. В нескольких километрах вниз по течению, ближе к топям, властвовали крокодилы. Изобилие пищи, отсутствие врагов и свободные земли послужили толчком для их бесконтрольного размножения. Нэл всегда старалась держаться подальше от топей, рек и болот.

Деревянное днище прогнившего суденышка все больше темнело от сырости. Ее босые ноги ушли под воду по щиколотку. Бутсы и перчатки остались где-то в траве возле мангуба. Только сумка с компьютером все еще была при ней, да раненый комиссар на дне гнилой лодки, чья кровь смешивалась с прибывающей водой.

Делая гребки, Нэл обдумывала два вопроса: успеют ли они переплыть на противоположный берег, пока лодку не затопит, и что делать, если они не успеют. Раны комиссара нельзя оставлять без обработки. Иначе точно получит заражение крови или зеленая падальная муха отложит яйца прямо в рану. Через двенадцать часов личинки будут кишеть тысячами внутри его тела – и тогда уже не спасти.

– Чтоб тебя!..

Нэл обернулась через плечо. Берег виднелся синим бугром. По темной воде волочилось тяжелое облако сумрачного тумана. Видимость почти нулевая, а ведь ей одной приходилось управляться и с лодкой, и с ориентированием. А еще она думала про Кайла и Рудо. Удалось ли им сбежать от жаб?

– Ли… У него на шее солнечная метка… он наш! Он двойной агент Штаба! Я должна его спасти… потратить минусы… – посмотрела она на обезображенное ранами лицо комиссара с синеющими губами. Она знала, что в аптечке внутри второй кожи нет одноразовых перчаток. За подобное сокровище когда-то могли убить быстрее, чем за аспирин или кусок мяса.

Голова комиссара упиралась в лавку. Бескровные губы были приоткрыты, а бледная кожа теперь почти сравнялась с цветом его светлых волос.

Внутри Нэл встрепенулось неведомое, новое для нее ощущение.

– Что за ерунда? Тетя Ли?! Раненый комиссар в моей лодке. И я не могу… его бросить, но и минуситься стра… – не успела она произнести слова о том, что ей страшно, как лодка врезалась кормой в коряги, затопленные на мелководье.

Нэл швырнуло вперед. Ее пальцы погрузились в исполосованную грудь комиссара, касаясь не только его кожи, но и крови. Они утопли на сантиметр в сочащихся горячих ранах.

– Минус год!

Бета-один в ее крови, переданная матерью, уменьшила срок жизни Нэл на единицу. Двадцать три года до сорока или двадцать три прикосновения. Теперь осталось двадцать два.

Пока гребла, Нэл думала о времени. Не глобально. Не на десяток лет вперед, а вот хотя бы на ближайший час или два. Когда доплывут, ей все равно придется прикоснуться к парню, чтобы зашить его. Не получится обойтись без минусов. С другой стороны, она собралась внедриться в Сектор. А сколько ей понадобится времени, чтобы уничтожить Систему? Не десять же лет?! Десять… судя по россказням, она бы и не выдержала.

– Хорошо, что это не кишечник… только кожа разорвана, – провела она быстрый осмотр. Нэл вскрывала много кабаньих туш и знала, как устроены внутренности.

Она убрала руки с его груди.

– Не знаю, сколько уйдет прикосновений, надеюсь, тебе семнадцать… или меньше. Раны серьезные. Придется повозиться.

Она подхватила парня под мышки, стараясь не соприкоснуться с ним открытыми участками кожи так же нелепо, как в первый раз. На берегу быстро обошла ближайшие заросли, проверяя на запах почву, выискивая тропы. Она не учуяла хищников. Ни помета, ни запаха меток, ни объедков. Вернувшись к лодке, разломала ее остов на доски.

Когда-то в прошлом бабушка Нэл не выходила из дома без телефона, денег, пудреницы и ключей от квартиры. Нэл жила в минусовой эре. Ей приходилось иметь при себе огниво, перочинный ножик, таблетки прессованного угля, порошок с сухим топливом, обеззараживатель воды, немного клейкой ленты и средства первой помощи. Небольшая плоская аптечка, вшитая внутрь второй кожи, лежала в руках Нэл. Никогда раньше она не была так рада, что облачилась на вылазку в резиновое трико.

Нэл протерла руки спиртовой салфеткой, разрезала ножом красный комбинезон комиссара, ни разу не коснувшись его кожи. Медведь оставил на лице парня три глубоких пореза. Самые нехорошие раны – от когтей на груди, правая нога прокушена. Но не насквозь и не до кости. Значит, заживет, но раны придется прижечь.

Наполнив канистру, что валялась на дне лодки, Нэл обеззаразила воду порошком и промыла раны. Хорошо, что парень оставался в отключке. Так ему хотя бы не больно. Нэл рассчитала, что нужно нанести девятнадцать стежков нити, чтобы зашить самые глубокие участки. Остальные она прижжет раскаленным лезвием ножа. Тогда, по ее подсчетам, если парню примерно семнадцать, она оставит им в плюсе по три года. Три года жизни – лучше, чем ничего.

С помощью сухой таблетки угля развела костер и продолжила гипнотизировать воду. Пока с днища поднимались рыхлые пузырьки, она рассматривала кулон на истерзанной груди. Он выглядел старинным. Тяжелое черненое серебро с витиеватыми лучами. Ровно восемь. Почему восемь, она не знала. Нужно будет спросить у Кайла или Иваныча. А еще на календаре майя сегодня Рудо насчитал восемь треугольников. Все это как-то связано, только она не знала как.

Значит ли вообще это число хоть что-то? Но именно такое солнце было начертано в желтом доме на стене кабинета прототипа Воеводина. Именно такое солнце под угрозой смерти рисовали пленники Сектора бутсами на сером пепле своих убитых товарищей. Именно оно было начиркано на обоях минусовой норы Нэл и цивилизацией майя четыре тысячи лет назад.

Она сняла свою вторую кожу, чтобы тугая защита не мешала гнуться локтям и ловко работать запястьям, собрала рыжие волосы в пучок надо лбом. От нижней футболки оторвала кусок, посыпала на него обеззараживающим порошком и протерла рану комиссара. Розовая вода напитала ткань. Нэл заметила, как дрожат ее пальцы.

– Тетя Ли… помоги… что делать?.. – закрыла она глаза, вспоминая, как Ли учила ее хирургической штопке на куске диванной кожи.

Как-то раз Нэл даже зашила тете палец, наложив три стежка. Но тогда она использовала зажимы для игл, а не собственные пальцы. Перед глазами возникло улыбающееся лицо Ли. Она положила руку на плечо Нэл и зашептала, совсем как тогда… пока девушка накладывала первый стежок. Выдохнув, Нэл поняла, что должна считать прикосновения. Память приобрела форму слов, будто рукой двигала сама Ли. Нэл была уверена, что теперь все сделает правильно, что не ошибется. Главное – считать единички. Считать минусы!

Она отодвинула на груди парня окровавленную цепочку с круглым солнцем, соединила края первой раны, делая стежок. Игла шла легко. Намного легче, чем через диванную кожу, и Нэл заработала быстрее.

– Минус десять… – закончила она с грудью комиссара, отняв десять лет у каждого из них, – теперь нога.

Она потратила еще пять прикосновений. Со лба градом катил пот.

– Минус пятнадцать… Едем дальше. Лицо… – отодвинув локтем длинную челку, Нэл рассмотрела раны, – глубокие… на всю жизнь останутся шрамы.

Она нанесла максимально аккуратные стежки. Всего пять.

– Минус двадцать… то есть минус двадцать один, считая эпизод в лодке, – прошептала она. – Агент еще жив, а у меня на остатке два года… только два прикосновения.

Нэл почувствовала прохладные пальцы вокруг своего всегда такого горячего запястья.

– А-А-А-А-А! – заорала она, оглушая того, кого спасала столько времени.

Парень открыл глаза, но, кажется, от вопля дикарки отрубился снова.

Истеря, Нэл вырывала с корнем траву вокруг.

– Хватит! Все, Нэл! Перестань! Он агент! Он важнее, чем ты! Он спасает наших! Он должен жить!

Сделав петли из веревки, Нэл накинула их на кисти комиссара и привязала его к стволу платана, чтобы он больше к ней не прикоснулся. Она нагрела на костре перочинный нож. Края ран на ноге нужно прижечь, чтобы остановить проникновение инфекции. И, очевидно, первое же прикосновение раскаленного лезвия окончательно приведет комиссара в чувство.

– Единичка… У меня Единичка, – повторяла Нэл. – Ну что ж… могу, как Смит, больше никогда не носить вторую кожу! Жаль, в «ждинсах» не пустят в Сектор… – не помнила она, как правильно называлась одежда минусовых: «ждинсы» или «дзинсы».

Почему-то это стало для нее безумно важным в этот момент. Найти ответ на вопрос. Пусть на тупой и неуместный. Наверное, это отвлекало от мыслей о Единичке.

– Ну что, – смотрела она на полыхающее алым лезвие, – с пробуждением, агент, – прижала к ране быстрым движением нож плашмя.

Запахло паленым мясом. Над водной гладью разнесся вопль. Прооравшись, парень понял, что он ранен, раздет, но жив, а руки его привязаны над головой веревками к стволу дерева.

– Нет… Нет! Не трогай меня! – заметался он при виде девушки, сжимающей занесенный над ним клинок.

Дикарка не спешила пронзить его, вместо этого спросила:

– Сколько тебе лет? – Замер клинок в воздухе. – Сколько? Говори!

– Семнадцать, мне семнадцать! – Он следил за оружием, в котором отражались черные пики крон ночного леса.

– Славно! Не придется пересчитывать. Добро пожаловать в клуб Единички, – расплылись ее губы в улыбке.

– Ты прикоснулась… Сколько раз?! СКОЛЬКО РАЗ ТЫ КОСНУЛАСЬ?! – орал он, дергал веревки и ранил себе руки.

– У тебя двенадцать ран! И каждая убила бы к рассвету! Ты бы сдох от кладок трупных мух. Вон, видишь, над водой роятся? Это они твою кровь на дне лодки почувствовали и рыскают в поисках источника. Чего молчишь?

– Я… я не… не терял минусы. Никогда.

– Я тоже. Зато, – посмотрела она на ночное небо, – больше можно не бояться солнца.

Она приложила клинок к следующей ране. Комиссар взвыл, прикусывая губу до крови.

– Зачем ты это делаешь?! Зачем спасаешь?! Оставила бы… медведю! Сама заманила!

– Думаю… – пожимала она плечами, откидывая с лица рыжую длинную челку, – нам хватит и Единички. Ты успеешь найти нового агента. Передашь ему дела, явки, пароли. Может, даже Иваныч перестанет скрывать от нас твое имя, и тогда ты станешь в Шта…

– Стоп! Остановись ты! Какой еще Потапыч? Какой агент? Я старший капитан комиссаров Сектора!

– Это я понимаю, – подмигнула Нэл, – высокая должность! Иваныч так и говорил штабным. Мы знали, что агент не может быть заурядным лапачом: чтобы шпионить, нужно иметь дос…

– Не трать слова! Прекрати нести эту чушь! Я не агент.

– Можешь не притворяться! – снова подмигнула Нэл. – Я никому не скажу!

– У тебя не все дома, дикарка. И что это за тик? Хватит дергать глазом. Говори что хочешь и кому хочешь. Плевать. Я убил двадцать два объекта и выловил сто шестьдесят. У меня высший рейтинг среди комиссаров! Поняла? Зря ты меня спасла, штабная сумасшедшая. Потратила все свои минусы на врага. Еще немного, и я мог бы стать даже Лидером.

– Кем?

– Лидером Сектора.

– Нет. Ты врешь.

– Я никогда не вру.

– Ты не можешь… На тебе же солнечная метка! Вон же она! Вон! Это символ выживших!

– Ты про кулон, что ли? Это все, что осталось от матери. Кулон упал ей на голову с неба. Никакого отношения к твоему Штабу не имеет. Поняла?

– Неправда! Это тот же самый символ! Сопротивление оставляет его везде! А этот кулон – точно особенный! Он особенный! Может, он самим майя принадлежал.

– Маю, июню, июлю… Это простая железка. Кусок воспоминаний из прошлой жизни. Заключим сделку: сдай мне свой Штаб с Потапычем.

– С Иванычем.

– Да хоть с Кириллычем. Замолвлю за тебя словечко в Секторе – и тебя первую быстро распылят фитокроном. Ты не увидишь, как помрут остальные!

Нэл молчала. Она все еще продолжала смотреть на серебряное солнце, измазанное кровью парня. Как она могла… так… ошибиться? Спасла капитана комиссаров, убившего двадцать два человека?! Спасла того, кто собирался стать Лидером?

– Почему? – спросила она.

– Что почему?

– Почему ты убил двадцать два человека?

– Приказ.

– Ты не их убил. Это ты себя убил двадцать два раза. Знаешь, у тебя и так была Единичка. Без моей помощи.

– Я убил нарушителей.

– Нарушителей чего?!

Комиссар выдохнул, морща лоб и кривя книзу губы:

– Идет война.

– Кого и с кем?! Людей против людей?! Вас тысяча в Секторе. В Штабе нас сто! Вам всем места, что ли, мало?! – размахивала она руками. – Живи и радуйся!

– С Единичкой в крови не выжить. Нужно клонирование. Людей необходимо контролировать и вести им учет. Контролировать их поведение с помощью беты.

– Многие пытались что-то там контролировать в прошлом. Ты книжек не читал? Не знаешь, к чему это все приводило?! Столько катастроф уже пережили!

– Ага, почитывал, – закатил он глаза, – на кофебрейках между муштрой и избиениями. Это ты в лесу можешь делать выбор: белку тебе запечь или грибок! Ты хоть знаешь, что значит быть комиссаром? Нас бьют металлической плетью, обучая охоте на объект. У меня вся спина в засечках. За то, что на тренировке протянул руку упавшему в яму Лорну, за то, что отказался кидать ножами в котят, служивших мишенью. Есть за отказ бросить в ребенка объекта камнем. Или за то, что ударил комиссара, который отрезал объекту ухо просто так. В какой-то момент я перестал терпеть боль и карцер. И я убил первого объекта. Четким выстрелом спектром в центр сердца. Мгновенная смерть. Думаешь, я родился на тригле со спектром в зубах? Когда-то я тоже скрывался в лесу вместе с матерью. Она пробовала спасти нас… и ее за это убили. Мне было пять. Эти новые шрамы, – ткнул он себе в лицо, – пополнят коллекцию оставленных учителями Сектора.

– Не подчиняйся приказам. Делай выбор сам.

– Тогда меня тоже сминусят.

– Тогда ты хотя бы не сминусишь себя сам. Твоя мать боролась за тебя. Если это был ее кулон, значит, она все понимала. Она была за нас.

– И это убило ее! Если бы она сдалась, была бы сейчас жива!

– Она была бы сейчас в тюрьме.

– Мы все в тюрьме, дикарка. В тюрьме долбаной Единички!

– Я свою мать не застала.

– Мне, вообще-то, параллельно.

Нэл игнорировала, продолжая рассказывать:

– Меня вырастила тетя. Она была мне и сестрой, и мамой, и подругой. Недавно умерла.

– Какая потеря.

Нэл не стала уточнять, кем была ее тетя на самом деле:

– Она сделала для человечества столько добра, что вам его не победить, комиссар. Вам не победить, – повторила она, глядя прямо ему в глаза, – солнце в тюрьму не бросить. Солнечный луч не запереть. Пока есть эта метка – они будут сражаться.

– Ты сумасшедшая дикарка. Ты только что спасла будущего Лидера.

– А я не жалею, что спасла тебя. Однажды ты тоже поймешь, что никакой войны нет, и не выстрелишь. Я просто знаю, иначе ты не носил бы этот кулон.

Пусть Нэл не понимала, что имели в виду майя, почему лучей восемь, зачем выжившие сделали своим символом то, что их убивает радиацией, но сейчас при виде окровавленного кулона на душе у нее было спокойно. Вся тревога и страх прикосновений исчезли. Даже зная все, что она знает сейчас, Нэл спасла бы ему жизнь снова.

– Не советую тебе проверять это на собственной шкуре, сумасшедшая: выстрелю я или нет.

– Меня Нэл зовут, вообще-то, а тебя как?

– Что как?

– Зовут? Имя у тебя есть?

– Имя?

– Ты что, сотрясение мозга получил? С первого раза не доходит?

– Ты не так спрашиваешь, дикарка. Нужно говорить: «Назови свой код!»

– Ну, код назови, кодировщик.

– Капитан комиссаров отряда номер сорок семь, Фи-Нн-Ер 80–30/три.

– Финнер, значит. Не самый плохой вариант тебедостался. Моего друга зовут Ср-Ру-До 18–14/четыре. Если произнести быстро, получается «Срудо», но мы зовем его просто Рудо. А тебя я буду звать сокращенно – Фин.

– Фин? – спросил он, но сменил интонацию, чтобы не прозвучало как вопрос. – Фин. Это имя?

– Вполне.

Нэл закончила месить лечебную жижу, размазывая теперь ее веткой по ранам на груди Фина.

Кожу парня перестало дергать. Он почувствовал, как жар отступает.

– Что за снадобье из поганок?

– Тетя Ли меня научила. Я разбираюсь в ядах, лекарствах, химии, физике, астрономии…

– Ли, – перебил ее Фин, – Ли… это что, Ли-Св-Ис 09–18/семь? Химик Сектора? Вот только не говори, что ты ее родня!

– Нет, – изобразила Нэл недоумение как могла.

– Конечно! Ты племянница Ли-Св-Ис 09–18/семь. Ее разыскивает Сектор. Я должен был забрать сумку, – посмотрел он на чехол с ноутбуком, – из норы химика. Договоримся так, штабная…

– Нэл…

– Договоримся так, – сделал он паузу и повторил: – штабная. Я не убью тебя, но ты отдашь мне сумку.

– Сумку? Тебе она нужна?

– Да.

– И ты не прикончишь меня точным выстрелом в сердце?

– Приказа убивать тебя не было.

– Повезло! – театрально смахнула Нэл пот со лба. – Если ты не заметил, эту битву ты проиграл. Сначала не заметил кучу капканов, потом попался медведю. Если бы не солнечная метка у тебя на груди, я бы не стала спасать тебя.

– Хоть для чего-то пригодился. Сто раз порывался этот кулон выкинуть. Если бы эту штуку кто-нибудь нашел, летал бы не на тригле, а пеплом с козырька.

– Ну, тогда по рукам! Хоть так не говорят уже лет сто! – растянулась ее губы в улыбке. – Ты не убьешь меня, а я тебя.

– Зачем ты постоянно так делаешь ртом? Как будто у тебя конвульсии.

– Улыбаюсь, что ли? Попробуй! Тяни уголки вверх. Это полезно для здоровья.

– Обойдусь. В Секторе это все запрещено. Но некоторые объекты перед казнью делают так.

– Улыбка защищает память от боли. Никакой войны на самом деле нет, Фин, – опустила она взгляд снова на кулон, – тот, кто дал эту вещь тебе, знал это. Твоя мама знала.

– Кулон упал на нее с неба. Шлепнулся на голову. Из-за него она с отцом познакомилась. Это была дорогая им вещь. Наверное, поэтому и не выкинул.

– Солнце, которое упало с солнца… как это символично, не находишь? А кем была твоя мама?

– Она любила изобретать. А еще собирала картины. Весь подвал ими завалила.

– Вот бы узнать об этой штуке побольше. О кулоне! Как он на небо попал? В смысле, кто его сбросил?

– Вы, повстанцы, все сумасшедшие. Сделали своим символом то, что нас убивает.

– Да… меня это тоже всегда удивляло. Почему они выбрали солнце?

– И все? Больше у тебя вопросов нет?

– Есть, вообще-то. Как правильно произносится: «дзинсы» или «ждинсы»?

– Не, ну ты точно… – почти улыбнулся он.

– Только попробуй сказать «сумасшедшая»! – бросила она в него пучком травы, рассмеявшись.

От этого звука в груди Финнера нестерпимо сжалось, скрутилось спазмом, и это не было из-за боли. Наоборот… он бы хотел услышать этот звук снова.

– Нэл, – произнес он, – правильно «джинсы».

– «Джинсы», – повторила она. – Есть еще кое-что. Я спрошу? Но будет странно.

– У меня связаны руки. Буквально, – кивнул он на ствол платана. – Нет выбора.

– Видишь! Ты уже иронизируешь! Скажи, – перешла она к вопросу посложнее, – что такое «замкнуть круг», ты не знаешь?

Слишком часто она слышала эту фразу. Шепот. Подсказку. Или признак ранней деменции, как у деда?

– Замкнуть круг… Понятия не имею. Как вообще его замыкать, он же и так круглый?

Нэл вытянула руку с клинком:

– Я тебя развяжу, – без паузы резанула Нэл по веревкам.

Комиссар растирал запястья, когда в его ладонь опустилась рукоять клинка.

– И я не сумасшедшая, Фин. Никакой войны нет. Можешь прирезать меня, если хочешь.

– Я убиваю по приказу. Уже говорил. Сдай мне Штаб. Все равно вы там в меньшинстве.

Нэл улыбнулась:

– Жаль, что ты не агент. Агента в Штабе никто не знает в лицо, но он наш герой.

– Поищем мы вашего героя! Это я тебе обещаю!

– Не найдете. Никто его найти не может. Он умный. Может, это все-таки ты?

– Уже не уверен, что быть им хреново. Почитают. Герой… Мне бы это подошло!

– Еще не поздно стать им.

– Нет, Нэл. Уже поздно. Я стал убийцей, а не героем.

– Только ты решаешь, кем быть, – улыбнулась она, протягивая ему флягу с остатками воды. – Кем стать завтра. У меня, знаешь ли, тоже в прошлом родня натворила дел, но я не стала ими. Я борюсь с последствиями.

– Жаль, меня не спасли штабные двенадцать лет назад.

– Меня они тоже не спасали. Я в Штабе всего-то третий день! Грандиозные планы строила, вообще-то.

– Как и я, – посмотрел он на клинок. – Единичка? Ты уверена? Ты принимала бету?

– Она в моей крови. Передалась от родителей.

– Ясно.

Финнер стал подбрасывать нож. Лезвие сделало несколько оборотов. Круг. Еще один. Нэл следила за описываемыми серебристым ножиком идеально ровными оборотами. Вот и она где-то там сейчас, на острие, бегает по кругу.

«Замкни круг…»

– Ладно. Надо спать. Хищников здесь нет. Утром я выведу тебя к тропе на городские острова.

– И отдашь сумку.

– Помню.

Нэл видела, как его лицо розовеет. Она бросила в огонь влажной полыни, чтобы разогнать мошкару. От костра поднялся густой тяжелый дым, закрывая лицо Фина. Слышался только голос.

Нэл не обязательно было видеть его. Она всегда по-особенному чувствовала людей. В Кайле много заботы, преданности и отваги. Рудо боялся минуснуться на каждом шагу, но никогда не отказывал в помощи. Сердце Смита исполосовано сожалениями об отнятых им жизнях, поэтому он не сильно цепляется за собственную и не боится смерти. Фин… по одному взгляду тогда, когда он был под убивающим его медведем, Нэл почувствовала, что его душа жива.

– Завтра я вернусь в Сектор и никому о тебе не расскажу. Доживай свой год.

– Тогда возьми мой перочинный нож, швейный набор и придумай, как объяснить, что ты левша и зашивал раны в обратную сторону. Ну, для чистоты легенды.

– Тебе бы ко мне в младшие комиссары!

Рот Фина дернулся, и он впервые смог почти улыбнуться. Затем глотнул из канистры. Пил жадно, обливаясь и смешно отфыркиваясь, когда вода попадала в нос.

Нэл устраивалась у дерева напротив, подгребая под себя вместо подушки опавшие листья и сооружая барьер из веток за спиной. Закончив прикапывать себя, она посмотрела на комиссара.

Финнер вытянул из рукава второй кожи квадрат с отверстием посередине. Дикарка никак не среагировала. Она совершенно точно не знала, что это такое. Это был маяк: стоит к нему прикоснуться с обеих сторон, сжав квадрат пальцами, и геометка поступит в Систему Сектора. Всем комиссарам. Тогда они ринутся вызволять своего товарища из леса. Тогда отыщут и штабную, и ее сумку.

Всполохи рыжего огня смешались с рыжей копной дикарки. Сквозь костер и снопы вздымаемых искр она молча смотрела на него. Почти не моргая, кажется, почти не дыша. Глаза блестели. Может быть, слезились из-за дыма. Финнер помнил, как увидел эти глаза среди листьев мангуба. Он быстрее зажмурился и стиснул зубы, пытаясь унять желание – только бы она смотрела на него и дальше! Но нет! Она цель! Объект! Он отпускает ее взамен на спасение от медведя и сумку, которую она отдаст. Финнер разбирался в стратегии военного дела. Он понимал: сегодняшний бой им был бы проигран. Дважды. То, что он останется живым еще на целый год, – удачная сделка в сложившейся ситуации.

Финнер посмотрел сквозь дым: Нэл спала. Подняв с груди кулон в форме солнца, он прокрутил его вокруг пальцев. Мать обожала эту подвеску. Никогда не расставалась с ней. Было ли это как-то связано с тем, что твердит Нэл о сопротивлении?

– Почему солнце? И восемь лучей.

Финнер подвесил сигнальный квадрат маяка на цепочку рядом с кулоном. Его сознание уносилось прочь. Он пробовал бороться и не спать, но уже видел повсюду чужие серые глаза и шепот:

«Ракиура… в 11:22:33 наступит смерть… и тот, кто умрет, подскажет ей, где вы найдете друг друга… Ракиура. Ты найдешь ее там».

Часы, что покажут смерть, уже нашли его. Они совсем рядом. На руке девушки, которая спасла ему жизнь, оставив год или последнее прикосновение. Часы с накарябанным на днище словом «Ракиура». Вот только чья будет смерть и в какой день наступит тот самый момент 11:22:33?