Утро понедельника началось с того, что я проснулась и поняла: мне совершенно не хочется вставать. Вообще. Никуда. Ни на какие пары.

Я лежала в кровати, смотрела в потолок и глупо улыбалась. Вчерашний вечер прокручивался в голове на повторе: поцелуй, его руки, его хвост вокруг моей талии, второй поцелуй, третий... Мы заснули на диване, кажется, часа в два ночи, так и не добравшись до кровати. Я — на груди у Риэля, он — с моей рукой в своей и счастливой улыбкой на лице.

— Лея, — раздалось с кухни. — Ты проснулась? У тебя первая пара через час.

Я застонала и натянула одеяло на голову.

— Не пойду.

— Что?

— Не пойду, — повторила я громче. — Прогуляю.

В дверях спальни появился Риэль. Одётый, причесанный, с чашкой кофе в руках — идеальный, зараза.

— Лея, у тебя сегодня семинар по материаловедению, — сказал он строго. — Профессор Ковач отмечает пропуски. Если пропустишь, могут быть проблемы.

— Плевать, — сказала я из-под одеяла. — Хочу с тобой побыть.

Риэль замер. Я выглянула из-под одеяла и увидела, что он покраснел. Даже уши заалели.

— Лея, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал строго, но получалось плохо, потому что он улыбался. — Это... ну... мы можем побыть и после пар. А сейчас тебе нужно идти.

— Не хочу.

— Надо.

— Риэль!

— Лея!

Мы смотрели друг на друга. Я — растрёпанная, сонная, с наглой улыбкой. Он — строгий, но с хвостом, который выдавал его с потрохами — кончик подрагивал, закручиваясь в забавные спиральки.

— Ладно, — сдалась я. — Уговорил. Но ты встретишь меня после пар?

— Конечно, — сказал он. — Я буду ждать у входа. Обещаю.

Я вздохнула, села на кровати и взяла кофе.

Пары тянулись бесконечно. Материаловедение, потом история дизайна, потом практикум по колористике. Я смотрела на часы каждые пять минут, рисовала на полях рожки и думала о том, как он там, ждёт ли, волнуется ли.

После последней пары ко мне подбежала Софи.

— Ты чего сияешь? — спросила она подозрительно. — Случилось что?

— Всё нормально, — сказала я, стараясь, чтобы лицо было нейтральным.

— Ага, нормально, — хмыкнула она. — Ты улыбаешься как дура весь день. Я за тобой наблюдаю.

— Я просто рада, что скоро всё закончится, — соврала я.

Софи посмотрела на меня долгим взглядом, но лезть с расспросами не стала. Только записала что-то в своём телефоне — наверное, очередной пункт в «досье на странное поведение Леи».

После сдачи хвоста, я вылетела из аудитории первой, чуть не сбив с ног профессора Ковача.

— Матье, вы куда? — крикнул он вслед.

— По делам! — крикнула я на бегу.

Риэль стоял у входа, как и обещал. В новом пальто, с папкой в руках, и с таким счастливым лицом, будто только что выиграл в лотерею. Увидев меня, он замахал рукой.

Я подбежала и чуть не врезалась в него.

— Привет, — выдохнула я, уже запыхавшись. Да, со спортом у меня все очень и очень плохо.

— Привет, — сказал он. — Как прошло?

— Долго, — честно ответила я. — Очень долго.

— Я тоже скучал, — тихо сказал он.

Мы стояли и смотрели друг на друга, и это было глупо и прекрасно одновременно.

— Лея? — раздалось сзади. — Риэль?

Мы обернулись. Софи стояла в дверях университета, с сумкой на плече и таким выражением лица, будто увидела привидение.

— Вы чего тут стоите? — спросила она, подходя ближе. — И почему у вас такие лица?

— Какие лица? — спросила я, стараясь выглядеть невинно.

— Такие, будто вы сейчас... — Софи запнулась, переводя взгляд с меня на Риэля и обратно. — Подождите. Вы что, встречаетесь?

Я открыла рот. Закрыла. Риэль издал какой-то нечленораздельный звук. Софи смотрела на нас с нарастающим ужасом.

— Лея, — сказала она медленно. — Скажи мне, что это не то, о чем я думаю.

— Софи...

— Ты вчера была на свидании с Матисом, — перебила она. — С Матисом! Красавчиком, умницей, золотым мальчиком! А сегодня стоишь здесь с этим... — она кивнула на Риэля, — и смотришь на него так, будто он с войны вернулся.

— Софи, — сказала я твёрдо. — Давай отойдём.

— Нет уж, давай здесь! — она повысила голос. — Я хочу понять! Ты вчера ходила на свидание, а сегодня уже с репетитором? Что произошло?

— Я отказала Матису, — сказала я тихо.

Софи замерла.

— Что?

— Я отказала ему. Сказала, что не могу, потому что... — я посмотрела на Риэля. — Потому что люблю другого.

Тишина повисла такая, что было слышно, как где-то вдалеке проезжает машина.

Софи смотрела на меня. Потом на Риэля. Потом снова на меня. Её лицо медленно менялось — от непонимания к шоку, от шока к чему-то, похожему на ужас.

— Ты... — начала она. — Ты отказала Матису Вернеру? Ради него?

— Софи, пожалуйста...

— Лея, ты в своём уме? — воскликнула она, и несколько проходящих мимо студентов обернулись. — Матис! Который три года был твоей мечтой! Который первый раз в жизни обратил на тебя внимание! А ты...

— Софи, тише, — попросила я, чувствуя, как горят щёки.

— Нет, не тише! — она размахивала руками. — Я не понимаю! Он же... он же просто репетитор! Странный, нелюдимый, с этими своими папками и вечными извинениями! Что в нём такого?

— Много чего, — тихо сказала я, мечтая, чтоб Софи просто заткнулась.

Риэль стоял рядом, белый как мел, и, кажется, хотел провалиться сквозь землю. Его хвост — я опять видела его — судорожно обматывался вокруг ноги.

— Софи, — сказал он тихо. — Может, не здесь? Люди смотрят.

— Точно! — Софи обернулась к нему. — Люди смотрят! Им интересно, как Лея Матье, которая мечтала о Матисе Вернере три курса, вдруг выбирает непонятно кого! А знаете, что они подумают? Они подумают, что ты её приворожил!

— Софи! — рявкнула я.

— Что? Это логично! Он странный, появился из ниоткуда, ты вдруг стала учиться, а теперь ещё и влюбилась! Я же говорила, что буду за ним следить!

Риэль побледнел ещё сильнее. Он переводил взгляд с меня на Софи и обратно, и в его глазах читалась паника.

— Лея, — прошептал он. — Пожалуйста, давай уйдём. Если кто-то услышит... если пойдут слухи... это может быть опасно.

— Опасно? — переспросила Софи. — Что значит опасно?

— Ничего, — быстро сказала я. — Софи, мы потом поговорим. Честно. Всё объясню. Но не сейчас.

Я взяла Риэля за руку и потащила прочь от университета, оставив Софи стоять с открытым ртом посреди тротуара.

— Лея! — крикнула она вдогонку. — Мы поговорим! Обязательно!

Я не обернулась.

Мы шли быстро, почти бежали. Риэль молчал, вцепившись в мою руку. Я чувствовала, как дрожит его ладонь.

— Прости, — простонала я, когда мы завернули за угол. — Она не со зла. Она просто переживает.

— Я знаю, — тихо сказал он. — Но люди слышали...

Он замолчал, не договорив. Я и так знала, что он хочет сказать.

— Что будем делать? — спросил он наконец.

— Для начала — дышать, — выдохнула я, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. — А потом — жить дальше. И надеяться, что пронесёт.

— А если не пронесёт?

Я остановилась и повернулась к нему. Взяла его лицо в ладони — он вздрогнул, но не отстранился — и посмотрела прямо в глаза.

— Если не пронесёт — будем разбираться. Вместе. Договорились?

Он смотрел на меня долго. Очень долго. Потом кивнул. Неуверенно, но кивнул.

— Договорились.

Я улыбнулась и отпустила его лицо. Мы постояли так ещё секунду, а потом я развернулась и пошла дальше — не быстро, уже спокойно.

— Ну что, — бросила я через плечо. — Идём?

— Куда? — растерянно спросил он, догоняя.

— Я покажу тебе своё любимое место.

Мы шли через парк, потом через старый район с узкими улочками, потом спустились к набережной. Риэль послушно шёл за мной, изредка оглядываясь, но постепенно расслаблялся.

— Здесь красиво, — сказал он, когда мы вышли к реке.

— Подожди, — сказала я. — Самое красивое впереди.

Я привела его под мост. Там, где набережная заканчивалась и начинались старые сваи, был небольшой спуск к воде. Место, которое я нашла случайно года два назад, когда сбегала от проблем и просто бродила по городу.

— Смотри, — сказала я, указывая на воду.

Солнце пробивалось сквозь решётку моста, и на воде плясали блики. Лучики фонарей, зажженных рано из-за туч, отражались в тёмной глади, создавая причудливые узоры.

— Красиво, — сказал Риэль.

— Это моё место. Когда мне плохо, я прихожу сюда. Сижу, смотрю на воду, думаю.

Он смотрел на меня с тем самым тёплым выражением, от которого у меня внутри всё переворачивалось.

— Спасибо, что поделилась, — прошептал он.

Мы стояли под мостом, и это было... прекрасно. Спокойно. Хорошо.

— Знаешь, чего здесь не хватает? — спросила я.

— Чего?

— Еды. Вон там, — я показала на ларёк в начале набережной, — продают самые лучшие хот-доги в городе. Я всегда беру, когда прихожу.

Риэль посмотрел на ларёк. Потом на меня.

— Ты хочешь есть?

— Всегда, — честно сказала я, и желудок уркнул в подтверждение. — Но если ты не...

— Я могу купить, — перебил он. — Подожди здесь.

Он ушёл к ларьку, а я осталась стоять под мостом, глядя на воду. Через пять минут он вернулся с хот-догом в руках.

— Держи, — сказал он, протягивая мне покупку.

Я взяла хот-дог. Откусила. Закрыла глаза от удовольствия.

— Божественно, — сказала я с набитым ртом. — Горячая сосиска, свежая булка, горчица, кетчуп, лук... Обожаю.

Риэль смотрел на меня с таким вниманием, будто я читала лекцию по истории искусств.

— Опиши, — попросил он.

— Что?

— Вкус. Я никогда не пробовал еду. Не знаю, каково это. Расскажи.

Я посмотрела на него. Восемьдесят три года, а он никогда не ел хот-дог. Ничего не ел. Только эмоции.

— Ну... — сказала я, прожёвывая. — Сначала чувствуешь тепло. Горячая сосиска греет руки, греет рот. Потом вкус — солёный, чуть сладковатый от булки, острая горчица щиплет язык. И хруст — когда будешь лук, слышен этот звук. А внутри всё смешивается — сосиска, соус, лук, и это такое... счастье. Простое, понятное, вкусное счастье.

Риэль слушал, затаив дыхание.

— Звучит... невероятно, — сказал он с улыбкой на лице.

— Это просто хот-дог, — усмехнулась я. — Но да, если так подумать, невероятно.

Он улыбнулся ещё шире. Я доела хот-дог, вытерла руки салфеткой и посмотрела на него. Это был лучший день в моей жизни.

Домой мы вернулись уже затемно. Риэль светился от счастья, я — от усталости и сытости. Мы зашли в квартиру, и я сразу плюхнулась на диван.

— Я хочу спать, — заявила я, стягивая носки. — Весь день на ногах.

— Спи.

Он улыбнулся, укрыл меня пледом и пошёл на кухню — наверное, раскладывать свои учебники. Я закрыла глаза и провалилась в дрёму.

Разбудил меня звонок в дверь.

Я подскочила на диване, пытаясь сообразить, где я и сколько времени. В комнате было темно — видимо, я проспала пару часов. Из кухни доносился шум воды — Риэль мыл посуду.

— Кто там? — крикнула я.

— Откройте, — раздалось из-за двери. Голос был незнакомый, официальный, без эмоций. — Инспекция Гильдии Инкубов и Суккубов.

У меня похолодело внутри.

Не пронесло?

Неужели не пронесло?

Из кухни вылетел Риэль. Бледный, с мокрыми руками и перекошенным лицом. Посуда за его спиной продолжала греметь — кажется, он бросил её под раковиной и даже не закрыл кран.

— Инспекция? — переспросил он шёпотом. Я кивнула, заглатывая ком в горле. — Лея, — сказал Риэль, хватая меня за руку. Его пальцы были холодными и дрожали. — Что бы ни случилось, не говори лишнего. Пожалуйста. Это важно.

Стук повторился — настойчивее, громче.

Я пошла открывать.

На пороге стоял мужчина. Средних лет, в строгом тёмно-сером костюме, с папкой в руках и лицом человека, который пришёл не с дружеским визитом. У него была странная бледность кожи и едва заметный зеленоватый оттенок — определенно, тоже не человек. И этот оттенок становился чуть ярче, когда свет падал под определенным углом.

— Риэль здесь проживает? — спросил он, заглядывая через моё плечо. Глаза у него были светлые, почти прозрачные, и смотреть в них было неуютно.

— Здесь, — сказала я, отступая в сторону.

Инспектор вошёл в квартиру. Не спросил разрешения, не снял обувь — просто вошёл, как к себе домой. Огляделся. Увидел Риэля, стоящего посреди кухни с видом приговорённого, с мокрыми руками и побелевшим лицом.

— Риэль, — сказал он. — У меня к вам разговор.

— Слушаю, — тихо ответил Риэль. Голос у него сорвался на последнем слоге.

Инспектор достал из папки какой-то документ, откашлялся и начал читать ровным, бездушным тоном:

— В Гильдию поступила информация о том, что вы, инкуб категории Б, заключивший контракт с человеческой особью Матье Леей, нарушили пункт 7.3 Кодекса о Магических Правонарушениях, а именно: испытываете романтические чувства к клиенту, что является грубым нарушением этики взаимодействия и профессиональной дистанции.

Я замерла.

— Но мы ведь просто любим друг друга. Кто составлял эти ваши кодексы...

— Лея, — тихо сказал Риэль, кладя руку мне на плечо. — Не надо.

Я замолчала. Он шагнул вперёд, вставая рядом со мной.

— Инспектор, — сказал он спокойно. — Я не отрицаю фактов. Да, у нас с Леей романтические отношения. Но хочу обратить ваше внимание на статью 12.4 того же Кодекса. Там сказано, что при рассмотрении дел о нарушениях этики необходимо учитывать личную неприязнь источника информации, особенно если она подтверждена документально. А у нас есть протоколы.

Инспектор моргнул.

— Вы хотите сказать...

— Я хочу сказать, что донос Маркуса — это продолжение его травли. И я требую, чтобы этот факт был зафиксирован в протоколе.

Он говорил чётко, спокойно, ссылаясь на статьи и параграфы так, будто всю жизнь только этим и занимался. Я смотрела на него и не верила своим глазам. Это был мой Риэль — но в то же время совершенно другой. Архивариус. Человек, который десять лет проработал с документами и знал каждый пункт наизусть.

Инспектор достал из папки небольшой прибор, похожий на старый плёночный фотоаппарат с толстой линзой, и направил на нас.

— Не двигайтесь, — сказал он. — Это займёт минуту.

Прибор зажужжал. Из линзы полился слабый голубоватый свет, который медленно обволакивал нас, поднимаясь от ног к голове. Я чувствовала, как по коже бегут мурашки — не холодные, а какие-то странные, вибрирующие, — но не могла пошевелиться. Даже моргнуть было трудно. Свет щекотал, забирался под кожу, что-то там сканировал, оценивал, записывал.

Я смотрела на Риэля. Он стоял неподвижно, сцепив руки в замок, и смотрел прямо перед собой. Его лицо было белым как мел.

Через минуту прибор пискнул — коротко, деловито. Инспектор посмотрел на маленький экран на его боку, нахмурился, потом кивнул сам себе.

— Есть, — сказал он. — Фиксация романтических чувств. Обоюдная. Уровень привязанности — выше среднего. Энергетическая связь нестабильна, но подтверждена.

Он убрал прибор в папку и достал чистый бланк. Тот светился слабым зеленоватым светом — видимо, магический.

— Риэль, — сказал инспектор, пристраивая бланк на журнальном столике и достав из внутреннего кармана ручку, которая тоже слегка мерцала. — На вас составлен протокол о нарушении пункта 7.3. Вам грозит дисциплинарное взыскание и пересмотр контракта с возможной аннуляцией. Решение будет принимать комиссия.

— Пересмотр контракта? — переспросила я. — Это значит, его аннулируют? И меня заставят забыть? Всё?

Инспектор посмотрел на меня. В его прозрачных глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие? Или показалось?

— Возможно, мадам, — сказал он мягче. — Решение будет принимать комиссия. Но да, стандартная процедура при подобных нарушениях — аннуляция контракта и стирание воспоминаний у клиента. Для вашей же безопасности.

— Для моей безопасности? — прошипела я. — А меня спросить?

Инспектор вздохнул. Терпеливо, как вздыхают над несмышлёными детьми.

— Мадам, — сказал он. — Правила существуют не просто так. Их писали не для того, чтобы портить вам жизнь, а для защиты всех участников процесса. Инкуб, испытывающий романтические чувства к клиенту, не может объективно оценивать его потребности. Он будет стремиться угодить, а не помочь. Это снижает качество услуг и может навредить клиенту. Эмоционально, а иногда и физически.

— Мне не вредит, — сказала я твёрдо. — Мне помогает. Он помог мне больше, чем кто-либо за последние три года.

Инспектор посмотрел на меня.

— Вы так считаете сейчас, — сказал он спокойно. — Но через месяц, когда контракт закончится, вы его забудете. А он, если так решит гильдия, тоже забудет вас.

Я замерла.

— Что?

— Стандартная процедура, — пояснил инспектор, поправляя очки. — При аннуляции контракта по причине серьёзного нарушения воспоминания стираются у обеих сторон. Он тоже начнёт с чистого листа. Без груза, без сожалений, без привязанности, которая мешала ему работать.

Я смотрела на него и не верила.

— То есть вы хотите сказать... если нас признают виновными, мы оба друг друга забудем?

— Именно так, мадам. Это гуманно. И эффективно. Никто не страдает, никто не помнит, все двигаются дальше.

— Но это же... — я запнулась, потому что слова кончились. — Это неправильно.

Инспектор склонил голову набок.

— Поверьте, мадам, так лучше для всех.

Инспектор протянул Риэлю бланк и ручку.

— Распишитесь. Копия останется у вас. Заседание комиссии состоится через две недели. Явка обязательна для обеих сторон. Адрес и время указаны в уведомлении.

Риэль взял бланк дрожащими руками. Посмотрел на него невидящим взглядом. Потом расписался — криво, размашисто, не так аккуратно, как обычно. Инспектор оторвал копию, протянул ему, спрятал оригинал в папку.

— Удачи, — сказал он на прощание. — Она вам понадобится.

Дверь закрылась.

Щёлкнул замок.

И в квартире повисла тишина.

Риэль стоял посреди кухни, сжимая в руках протокол, и молчал. Смотрел в одну точку — на стену, где две недели назад красовались дыры от его рожек.

Я подошла к нему. Осторожно, медленно.

— Риэль...

— Не надо, — сказал он тихо. — Пожалуйста, не надо ничего говорить.

— Но...

— Лея, я прошу.

Я замолчала. Стояла рядом и смотрела, как он дрожит. Не сильно, едва заметно, но дрожит. Как лист на ветру. Его хвост метался по полу, выписывая нервные круги.

— Я пойду в душ, — сказал он вдруг. Голос звучал глухо, безжизненно. — Мне нужно... побыть одному.

— Риэль...

— Пожалуйста.

Он прошёл мимо меня, не глядя, и скрылся за дверью ванной. Щёлкнул замок — на этот раз изнутри.

Я осталась одна.

Софи. Черт возьми. Кто просил тебя орать? И почему я не засунула тебе кляп в рот?

Стояла посреди кухни, смотрела на закрытую дверь и не знала, что делать. В голове было пусто. Только одна мысль билась, как птица в клетке: «У нас две недели».

Я опустилась на стул. Потом сползла на пол. Прислонилась спиной к стене и уставилась в потолок.

Из ванной доносился шум воды — Риэль включил душ. Я сидела и слушала этот шум, и почему-то от него становилось только хуже. Он там, за дверью, один. Со своими мыслями, со своим страхом. А я здесь, и ничем не могу помочь.

— Что же делать? — прошептала я в пустоту. — Что же теперь делать?

Вода шумела. Где-то за стеной соседи включили телевизор — глухие звуки рекламы. Всё как всегда. Только теперь всё по-другому.

Я сидела на полу, обхватив колени, и смотрела на дверь ванной. Минута. Две. Пять.

Вода всё шумела.

И вдруг — грохот.

Такой, что я подскочила на месте. Звук упавшего тяжёлого предмета, треск, плеск воды — всё смешалось в одну какофонию.

— Риэль? — крикнула я, вскакивая.

Тишина. Только вода продолжает литься.

— Риэль!

Я рванула к двери. Дёрнула ручку — заперто.

— Риэль, чёрт возьми, ответь!

Тишина.

Я огляделась в поисках чем открыть, но некогда было искать отмычки или ломики. Я просто отошла на шаг и со всей дури врезала ногой по двери. Раз. Два. С третьего раза замок хрустнул, и дверь распахнулась.

Я влетела внутрь и замерла.

Риэль стоял в душе.

Голый.

Мокрый.

С шампунем в волосах, который стекал по лицу и капал с подбородка.

И с рожками.

Два аккуратных, изящных, тёмно-серых рога торчали из его головы, и на них... висела занавеска.

Вся конструкция — пластиковая штанга, кольца, сам занавес с рисунком рыбок (да, у меня занавеска с рыбками, и что?) — рухнула и теперь висела на его рожках, как гигантский воротник. Штанга упёрлась ему в плечо, кольца звенели при каждом его движении, а ткань облепила голову и спину, делая его похожим на очень странное существо из подводного мира.

Мы смотрели друг на друга.

Я — с открытым ртом, тяжело дыша после бега и попыток выбить дверь.

Он — с ужасом в глазах, занавеской на рогах и шампунем, стекающим по лицу.

Вода продолжала литься.

— Лея... — прошептал он наконец. Голос у него был сдавленный, не от боли — от стыда. — Я... это... выйди, пожалуйста.

Я не вышла. Не могла. Потому что ноги приросли к полу, а мозг отказывался обрабатывать увиденное.

Риэль пытался прикрыться обрывком этой самой занавески. Дёргал то в одну сторону, то в другую, но ткань только сильнее запутывалась в рожках.

— Лея! — простонал он, краснея ещё сильнее. — Пожалуйста! Выйди!

— Я... — Я сглотнула, пытаясь вернуть дар речи. — Я сейчас. Я помогу.

— Не надо помогать! — воскликнул он в отчаянии. — Надо выйти! Просто выйти!

Но я уже шагнула вперёд, попав прямо под струи воды из брошенной лейки. Холодная — он, видимо, даже не включил горячую, либо не успел закрыть кран с холодной водой. Я зашипела от противных струек, и закрыла кран.

— Стой смирно, — сказала я, хватая край занавески. — Не дёргайся, а то хуже запутаешь.

Он замер. Стоял статуей, только дрожал — то ли от холода, то ли от стресса.

Я начала аккуратно высвобождать его рожки. Они были твёрдыми, гладкими на ощупь, и ткань действительно застряла намертво — зацепилась за острые кончики и теперь не слезала.

— Как ты умудрился? — спросила я, пытаясь отцепить кольцо от рога.

— Я задумался, — сказал он тихо. — И рожки проявились сами. Я даже не заметил сначала. А потом повернулся, чтобы взять шампунь, и...

— И всё, — закончила я, справившись наконец с первым рогом.

— И всё, — эхом отозвался он.

Я перешла ко второму. И вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь.

— Знаешь, — сказала я, возясь с узлом, — из всех инкубов, которых я знаю, ты самый... незабываемый.

— Это точно комплимент? Ты же знаешь только двоих, — спросил он с сомнением.

— Я уверена, что никто не смог бы так отличиться. Маркус, например, в жизни бы не смог застрять рогами в занавеске.

— Маркус вообще моется без занавески, — буркнул Риэль. — Он считает, что скрывать ему нечего.

— Тебе тоже, вообще-то, нечего, — ляпнула я, не подумав.

И замерла.

Повисла тишина. Даже вода, казалось, зашумела тише.

Риэль посмотрел на меня. Медленно, очень медленно его лицо начало менять цвет — от бледного к розовому, от розового к красному. С каждой секундой он становился всё более пунцовым, пока не сравнялся цветом с перезрелым помидором.

— Лея, — выдавил он. — Ты... я... это...

— Я не то имела в виду! — быстро сказала я, чувствуя, что теперь и мои щёки начинают гореть. — Я имела в виду, что... ну, тебе нечего стесняться в плане... о боже.

— Пожалуйста, — прошептал он. — Просто помоги мне снять это. И мы никогда не будем это обсуждать. Никогда.

— Договорились, — выдохнула я.

Последний узел поддался. Занавеска с тихим шелестом упала на пол кафеля, освободив его рожки. Они торчали теперь гордо и независимо, мокрые, блестящие в свете лампы.

Я выпрямилась. Посмотрела на него.

Он стоял передо мной — мокрый, голый, с шампунем в волосах и рожками, которые никак не хотели исчезать. И смотрел на меня с таким выражением, будто я только что спасла ему жизнь.

— Спасибо, — прошептал он.

— Не за что, — сказала я.

— Лея. Ты промокла.

— Заметил.

— И замёрзла.

— Тоже заметил.

— Тебе нужно переодеться.

— Нужно.

Мы стояли и смотрели друг на друга. И вдруг он улыбнулся. Робко, неуверенно, но улыбнулся.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю, — ответила я, готовая расплакаться. — Я тебя тоже.

— Даже после этого?

— Особенно после этого.

Он шагнул ко мне и обнял. Я прижалась к нему, чувствуя, как дрожит его тело — то ли от холода, то ли от всего сразу.

— Всё будет хорошо, — сказала я, уткнувшись носом ему в грудь. — Мы что-нибудь придумаем.

— Ты правда так думаешь? — спросил он тихо.

— Я знаю, — соврала я. Потому что не знала. Совсем не знала. Но ему нужно было это услышать.

Он вздохнул. Глубоко, с облегчением.

— Лея...

— М?

— Спасибо, что помогла.

Я фыркнула.

— А что мне оставалось? Дверь выбила, между прочим. Замок теперь сломан, между прочим. Будешь чинить.

— Буду, — серьёзно кивнул он.

— Ты, кстати, почему не крикнул в ответ, что с тобой всё нормально? Я же волновалась. Стою там, слушаю грохот, а ты молчишь как рыба.

— Я хотел быстренько заставить исчезнуть рога и всё починить, — сказал он виновато. — Думал, сейчас освобожусь, выйду и скажу, что всё в порядке. Не думал, что ты ворвёшься.

— А надо было думать, — наставительно сказала я и вышла из ванной. Мокрая, замёрзшая, но почему-то счастливая.

Через десять минут я сидела на диване в сухой пижаме, завёрнутая в плед, с чашкой горячего чая. Из ванной доносился шум воды — Риэль домывался. Без происшествий, судя по тишине.

Потом вода стихла. Ещё через пять минут он вышел — в халате с цветочками (бабушка подарила год назад, а он оказался слишком большим и дурацким, поэтому я благополучно вручила его Риэлю, и теперь это был его халат), с мокрыми волосами и без рожек. Сел рядом на диван.

Я прижалась к нему, чувствуя, как постепенно уходит холод, как расслабляются мышцы, как дыхание становится ровнее. Под халатом он был тёплым — видимо, душ всё-таки согрел.

— Мы справимся, — пробормотала я куда-то ему в плечо. — Обязательно справимся. Я не дам им нас разлучить. Даже если придётся пойти в эту вашу Гильдию и устроить там скандал. Я умею, между прочим. Софи научила.

— Лея, — сказал он тихо.

— М?

— Сейчас пойду в архив.

Я подняла голову и посмотрела на него.

— В какой архив?

— В магический, — пояснил он. — Тот, где я раньше работал. У меня остался доступ — временный, на время действия контракта. Может, найду что-то, что поможет нам.

— Что именно?

— Не знаю. Прецеденты. Лазейки в правилах. Старые контракты, которые пересматривали в похожих ситуациях. Там миллион документов. Если покопаться...

— Это законно?

Он поморщился.

— Не совсем. У меня нет официального разрешения на доступ к архиву после переквалификации. Но и прямого запрета тоже нет. Формально я могу зайти, пока действует старый пропуск. Просто... не должен.

— Риэль, — сказала я. — Если тебя поймают...

— Если меня поймают, хуже уже не будет, — перебил он. — Мне всё равно грозит аннуляция контракта и стирание. Что они сделают — добавят штраф?

Я смотрела на него и видела в его глазах ту самую решимость, которая появлялась у него в самые критические моменты. Когда он встал между мной и Маркусом. Когда он сдавал переаттестацию. Когда он в первый раз поцеловал меня.

— Ты уверен? — спросила я.

— Нет, — честно ответил он. — Но попробовать стоит.

— Я с тобой.

— Лея... — Он взял мои руки в свои. — Это не тот архив, в котором мы были в прошлый раз. Тот был общий, для всех. А это гильдийский архив. Центральное хранилище. Там магическая защита другого уровня. И они сразу ощутят твою энергию. Человека в зоне с ограниченным доступом. Это нарушение само по себе, даже если мы ничего не сделаем.

— Но...

— Если ты пойдёшь со мной, нас поймают с вероятностью девяносто девять процентов, — сказал он мягко, но твёрдо. — А если я пойду один... у меня есть старый пропуск. Я свой. Меня не остановят, даже если увидят. Скажу, что забыл кое-что из личных вещей. Уволенные сотрудники имеют право на один визит в течение месяца после ухода. Я ещё вписываюсь в сроки.

Я смотрела на него и понимала, что он прав. Что я буду обузой. Что моё присутствие только увеличит риск.

— Я не хочу, чтобы ты шёл один, — сказала я тихо, сжимаясь в него ещё сильнее.

— Я тоже не хочу, — сказал он, проводя ладонью по моим волоса. — Но так надо.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом улыбнулся — устало, но тепло.

— Всё будет хорошо.

— Ты врёшь.

— Немного. — Он улыбнулся шире. — Но я постараюсь, чтобы стало правдой.

— Риэль...

— Лея. — Он коснулся пальцами моих губ. — Я пойду, поищу, вернусь. Ты пока поспи. Завтра будет тяжёлый день.

— А если ты не вернёшься?

— Вернусь. — Он сказал это так уверенно, что я почти поверила. — У меня теперь есть ради кого возвращаться.