Я продолжаю стоять посреди комнаты, сжимая в руках букет белых фрезий. Постепенно я начинаю осознавать насколько органично он не вписывается в тесное пространство этой арендованной квартирки. Весь такой идеальный, выглаженный, а я еще даже не умывалась.

Он уже внутри, стоит у окна, через которое только что перешагнул. Его присутствие меняет пропорции всего вокруг: стены будто становятся ниже, воздух плотнее, а сама комната — меньше, чем была до этого.

— Ты правда считаешь, что это нормальный способ прийти на свидание? — произношу я, чувствуя, как голос выходит тише, чем хотелось бы.

Он спокойно смотрит на меня, без попытки оправдаться или смягчить ситуацию. В этом спокойствии нет ни тени неловкости, которая хотя бы немного упростила бы происходящее. Потому что мне дико неловко и хочется нырнуть под кровать, спрятаться там, пока мужчина не уйдёт.

— Я понимаю, как это выглядит, — отвечает он после короткой паузы, — но по-другому ты бы не открыла дверь.

Я невольно усмехаюсь, потому что в этой фразе слишком много точности, и от этого она звучит почти как расчет. Верно, я бы не открыла.

— То есть ты решил, что можно просто обойти тот момент, где человек сам решает, пускать кого-то в свою жизнь или нет?

Он делает шаг вперед, сокращая расстояние так, будто проверяет границы, которые я сама еще не обозначила.

— Я решил, что ты уже достаточно долго живешь в режиме, где у тебя нет выбора, — говорит Арсений, и его взгляд на секунду скользит по комнате, задерживаясь на облезлом углу стены и старом столе. — И что один раз его можно немного сместить.

Я кладу цветы на стол, ощущая прохладные стебли, которые неожиданно оказываются единственным стабильным предметом в этой сцене, и скрещиваю руки, стараясь вернуть себе ощущение контроля хотя бы через жест.

— Ты не смещаешь выбор, ты его подменяешь, — отвечаю я, уже ровнее, хотя внутри продолжает нарастать раздражение, перемешанное с тревогой. — Ты закрыл мой долг, не спросив, узнал обо мне больше, чем имеют право знать даже близкие люди, а теперь стоишь здесь и ведешь себя так, будто это просто обычное утро.

Он не перебивает, не торопится с ответом. Это какое-либо отсутствие реакции на мои слова оказывается неожиданно сильнее любой попытки спорить. Кем он себя возомнил? Совершенно сумасшедший мужчина!

— Тогда скажи прямо, — продолжаю я, чувствуя, как напряжение постепенно собирается в одну точку. — Зачем тебе всё это?

Он слегка наклоняет голову, как будто действительно обдумывает формулировку, а не подбирает удобный вариант.

— Мне интересно, что будет, если ты перестанешь жить так, как сейчас, — говорит он наконец. — И я хочу быть рядом, когда это произойдет.

Я смотрю на него, пытаясь уловить хоть какую-то фальшь, но не нахожу ни привычной уверенности человека, который привык покупать результат, ни раздражения от того, что его не принимают сразу.

— Это звучит так, будто ты говоришь не про меня, а про какой-то проект, — замечаю я.

— Нет, — отвечает он спокойно. — Про тебя.

— Ты меня не знаешь.

— Я видел достаточно, чтобы захотеть узнать больше.

Я отвожу взгляд на секунду, потому что в этих словах есть внимание, к которому я не привыкла, и от этого оно ощущается почти так же неудобно, как грубость.

— Люди вроде тебя не делают такие вещи просто так, — говорю я уже тише, больше себе, чем ему, — за этим всегда что-то стоит.

— Конечно, стоит, — соглашается он без паузы. — Мой интерес.

Я снова смотрю на него, и на этот раз в его ответе нет попытки сгладить углы, что делает его более честным, чем я ожидала.

— И что дальше? — спрашиваю я. — Ты будешь решать за меня, что мне делать, где жить и как жить?

Он качает головой.

— Нет, — говорит он. — Я предлагаю тебе вариант, в котором ты сама решаешь, хочешь ли что-то менять.

— После того, как ты уже всё изменил, — уточняю я.

— После того, как убрал одну проблему, которая мешала тебе вообще что-то выбирать.

Эта фраза зависает между нами, и я понимаю, что не могу с ней спорить так же легко, как с остальными.

Я делаю шаг в сторону, увеличивая расстояние, и провожу рукой по волосам, пытаясь привести мысли в порядок. Нет, всё же я проект. Мужчина изучает меня, как крысы подселенную к коту.

— Хорошо, — говорю я наконец. — Допустим, я принимаю, что ты это сделал. Что дальше?

Он делает паузу, давая мне время договорить самой, но я молчу, и тогда он продолжает:

— Дальше ничего сложного. Ужин без обязательств, согласна?

Я прищуриваюсь, оценивая, насколько это может быть правдой.

— И если я скажу, что не хочу?

— Тогда я уйду, — отвечает он спокойно. — И не буду тебя беспокоить.

— Совсем?

Он задерживает взгляд на секунду дольше, чем раньше, и в этой паузе появляется что-то новое — неуверенность или, скорее, честное признание того, что контроль не абсолютный.

— Я постараюсь, — говорит он.

Этот ответ звучит более правдоподобно, чем уверенное «да», и именно поэтому заставляет меня задуматься.

Я смотрю на него, на этот его аккуратный смокинг, на человека, который выглядит так, будто его жизнь устроена до мелочей, и понимаю, что в моей жизни только что появилось что-то, что не укладывается ни в одну из привычных схем.

— Один ужин, — произношу я медленно, проверяя, как это звучит вслух. — Без давления и без попыток что-то решить за меня.

— Согласен, — отвечает он сразу.

— И ты заходишь через дверь, как все нормальные люди.

В его взгляде на секунду появляется легкая улыбка.

— Через дверь, — подтверждает он.

Я выдыхаю, чувствуя, как напряжение не исчезает, а просто меняет форму, становясь более тихим и растянутым.

Он направляется к двери, открывает её, и на мгновение мне кажется, что вся сцена сейчас схлопнется, как будто ничего этого не было, но перед тем как выйти, он останавливается и оборачивается.

— Алина, — произносит он, и в его голосе нет прежней дистанции.

— Что?

— Тебе подойдет любое платье, — говорит он спокойно, — но я бы хотел увидеть то, в котором ты чувствуешь себя иначе, чем здесь. Что-то дорогое.

Я не отвечаю сразу, потому что не уверена, что правильно понимаю, о чем он говорит.

— Я разберусь сама, — наконец произношу я.

Он кивает, принимая этот ответ без попытки добавить что-то ещё и уходит.

Я остаюсь одна, но ощущение его присутствия не исчезает вместе с ним, а продолжает держаться в воздухе, как запах, к которому невозможно сразу привыкнуть или избавиться.

Я медленно опускаюсь на край кровати, смотрю на букет, который лежит на столе, на телефон, в котором всё ещё открыт диалог, и понимаю, что впервые за долгое время не могу разложить происходящее на понятные части.

И дело даже не в нем.

Дело в том, что я уже согласилась. Какого чёрта я согласилась?