Я так и не «решила» ничего. Вместо этого я погрузилась в странное состояние оцепенения. Я продолжала встречаться с Артемом, улыбалась ему, целовалась в ответ, но внутри будто отключилась. Я наблюдала за ним, как за интересным, но чужим явлением. Искала новые трещины. И находила.

Самая очевидная из них — его телефон. Он никогда не оставлял его на виду. Всегда клал экраном вниз. На стол в кафе, на тумбочку у моей кровати, на сиденье в машине. Экран вниз — словно тайна, которую нельзя раскрыть даже случайному взгляду.

В один из вечеров он задержался у меня. Мы смотрели фильм, ели пиццу, и его телефон лежал на журнальном столике, как всегда, экраном к столу. Он зазвонил. Артем вздрогнул, как от выстрела, схватил аппарат и посмотрел на экран. Его лицо на мгновение исказилось чем-то — раздражением? Досадой? Прежде чем он сбросил вызов и снова положил телефон экраном вниз.

— Кто это? — спросила я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал невинно.

— Рабочее, — он махнул рукой и снова обнял меня. — Ничего важного. Не бери в голову.

Но через полчаса телефон завибрировал снова. Настойчиво, серией звонков. Артем извинился, встал и ушел на кухню, прикрыв за собой дверь. Я прислушалась. Сквозь дверь доносились обрывки фраз, произнесенных сдавленным, сердитым шепотом.

— «Я же сказал, позже…»

— «Не сейчас, ты что, не понимаешь?..»

— «Да, я знаю, но…»

Он вернулся через пять минут с привычной легкой улыбкой, будто ничего не произошло.

— Все в порядке? — спросила я.

— Конечно, — он поцеловал меня в макушку. — Просто один настырный клиент. Иногда приходится быть жестче.

Я кивнула, делая вид, что верю. Но внутри все похолодело. Этот шепот, это раздражение… Оно не было похоже на разговор с клиентом. Оно было слишком личным. Слишком эмоциональным. Как ссора. Или выговор.

Позже, когда он заснул, я лежала без сна и смотрела в потолок. Его телефон молча лежал на тумбочке, экраном вниз. Искушение было мучительным. Протянуть руку, перевернуть, взглянуть… Узнать, кто звонил. Узнать правду. Но я боялась. Боялась, что он проснется. Боялась того, что увижу. Боялась того, что после этого нам придется говорить. А говорить — значит разрушать этот хрупкий, лживый покой, в котором я все еще пыталась укрыться.

Утром он уехал рано, как всегда. А я осталась одна в квартире, полной его запаха, и чувствовала себя грязно. Как сообщница. Как та, кто видит, но предпочитает не видеть.

В саду в тот день было не легче. Я механически делала свою работу, а мысли возвращались к телефону. К его тайне. К моей трусости.

Вечером за Тимой пришел Иван. Он выглядел уставшим, но Тимка, бодрый и здоровый после болезни, висел у него на руке, тараторя что-то про новогодний костюм.

— Все в порядке? — как всегда, спросил Иван, забирая рюкзак.

— Да, — ответила я, и мой голос прозвучал устало и бесцветно.

Он посмотрел на меня внимательнее. Его тяжелый взгляд скользнул по моему лицу, будто считывая что-то.

— Вы плохо выглядите, — констатировал он.

— Спасибо, — я попыталась пошутить, но получилось плохо. — Не выспалась.

Он кивнул, но не уходил. Помолчал, будто что-то обдумывая.

— Вы хорошо работаете с детьми, — вдруг сказал он. Фраза прозвучала неожиданно, почти неловко, как будто он выдавил ее из себя.

Я удивленно подняла на него глаза.

— Спасибо, — пробормотала я, не зная, что еще сказать.

— Это не комплимент. Это констатация, — поправил он себя. — Тима… он стал спокойнее. После того как пошел к вам.

Он сказал это, глядя куда-то поверх моего плеча, и его уши слегка покраснели. Он явно не привык говорить такие вещи.

— Я… я рада, — искренне ответила я. — Он замечательный мальчик.

Иван кивнул еще раз, резко, и развернулся, чтобы уйти.

— Не надрывайтесь, — бросил он на прощание уже из коридора. — Детям нужна воспитательница в здравом уме.

И ушел, оставив меня в легком недоумении. Это была забота? В его грубоватой, неуклюжей манере?

Но в его словах не было лжи. Не было двойного дна. Была простая, грубая правда: я выглядела как загнанная лошадь, и это могло сказаться на работе. И он это заметил. В отличие от Артема, который сегодня утром, целуя меня на прощание, сказал: «Ты сегодня особенно прекрасна». Хотя я знала, что у меня синяки под глазами и лицо землистого оттенка.

Вечером я сидела дома одна и думала об этом контрасте. Один мужчина лжет, даже когда правда очевидна. Другой говорит правду, даже когда она неудобна и груба. Кого из них стоит бояться на самом деле?

Мой собственный телефон лежал рядом на диване. Я взяла его и открыла галерею. Там, в секретной папке, все еще лежали фото: рисунок Тимы с синими пятнами, синяк на его руке, скриншоты ночных сообщений Ивана. Мое «досье» на монстра.

Я смотрела на эти «улики» и впервые задала себе вопрос: а что, если улики указывают не туда? Что, если я, ослепленная предубеждением, собрала пазл неправильно?

Я закрыла папку. Не сейчас. Сначала нужно разобраться с одной ложью.

Я открыла чат с Артемом. Последнее сообщение от него было сердечко, отправленное днем. Я набрала: «Артем, нам нужно поговорить. Серьезно». Но не отправила. Стерла.

Вместо этого я написала другое сообщение. В тот самый чат, из которого удалила сообщение.

Я: «Ирина, это Алиса Сергеевна. Вы еще хотите поговорить?»

Ответа не было. Возможно, она уже не хочет. Возможно, она передумала. Или что-то другое…