Последняя неделя декабря в саду — это ад в блестках и мишуре. Дети, взвинченные ожиданием подарков и каникул, носились с удвоенной энергией. Мы со Светой едва успевали тушить конфликты из-за того, чья очередь быть Снегурочкой, и подклеивать оторванные уши заячьих шапок.

И в самый центр этого предпраздничного хаоса ворвался он — Артем. Не просто пришел, а явился, как добрый волшебник. Он принес огромную коробку с дополнительными костюмами для малышей, которые не успели сшить родители. Помогал вешать гирлянды, до которых мы с Светой не могли дотянуться. Шутил с другими родителями, разряжая напряженную атмосферу. Он был душой компании, всеобщим любимцем. И его взгляд постоянно находил меня — теплый, одобрительный, полный скрытой нежности. «Смотри, какая я у тебя находка», — словно говорил этот взгляд.

Я ловила себя на том, что улыбаюсь ему в ответ. В этой суматохе было легко забыть про фото у елки, про телефон экраном вниз. Легко поверить, что он и правда вот этот — веселый, незаменимый, идеальный.

Иван же стоял в дальнем углу зала, прислонившись к стене. Он не смешался с толпой родителей, не фотографировал на телефон. Он просто смотрел. На Тиму, который в костюме гнома старательно выводил свою партию в хороводе. А потом его взгляд медленно, неотвратимо переполз на меня.

Это был не тот оценивающий, подозрительный взгляд, к которому я привыкла. Он был… тяжелым. Глубоким. Как будто он видел не просто воспитательницу в смешном колпаке, а что-то еще. Что-то, что заставляло его хмурить брови и сжимать челюсть. В этом взгляде не было злобы. Было что-то другое. Недоумение? Разочарование? Или… предостережение?

Я поспешно отвела глаза, чувствуя, как по щекам разливается краска. Почему он так смотрит?

Утренник прошел на ура. Дети спели, станцевали, Дед Мороз раздал подарки. Родители, довольные, стали расходиться, унося на руках уставших, но счастливых «снежинок» и «зайчиков».

Артем задержался, помогая нам убрать самый тяжелый реквизит.

— Ты была потрясающей, — сказал он мне тихо, когда Света отвернулась, заталкивая мусор в мешок. — Настоящей волшебницей.

— Спасибо, — прошептала я. — Без тебя мы бы не справились.

— Всегда рад помочь, — он улыбнулся, и его глаза сверкнули. Потом он быстро, пока никто не видел, наклонился и поцеловал меня в щеку. Его губы были теплыми, а щека пахла его парфюмом. — Спасибо за волшебство.

От этого поцелуя, от этих слов у меня внутри все перевернулось. Сладкая, знакомая истома смешалась с горьким осадком лжи. Он говорил это, целовал меня, а всего неделю назад водил «свою семью» по торговому центру. Я стояла, онемев, не зная, как реагировать. Ненавидеть? Ценить этот момент? Разорваться пополам?

И в этот мимолетный, личный хаос ворвался ледяной голос.

— Наивная.

Слово прозвучало тихо, почти шепотом, но оно врезалось в воздух, как лезвие. Я вздрогнула и обернулась.

Иван проходил мимо, ведя за руку Тиму. Он не смотрел на меня. Он смотрел прямо перед собой, его лицо было каменной маской. Но это слово он бросил точно в меня. В мою растерянность. В мою слабость.

Все внутри меня вскипело. Ярость, чистая и ослепляющая, затопила все остальное. Кто он такой, чтобы меня судить? Этот угрюмый, нелюдимый тип, который сам, наверное, никогда в жизни не испытывал ничего, кроме злости и подозрительности! Что он знает о моей жизни, о моих чувствах, о той сложной паутине, в которой я запуталась?

Я хотела крикнуть ему вслед. Хотела сказать что-то колкое, уничтожающее. Но слова застряли в горле. Я могла только смотреть, как его широкая спина удаляется в коридор, уводя за собой Тимку, который что-то радостно рассказывал, не подозревая о буре, пронесшейся между взрослыми.

— Все в порядке? — спросил Артем, положив руку мне на плечо.

— Да, — я выдохнула, отводя взгляд. — Просто устала.

— Пойдем, я тебя отвезу. Ты заслужила отдых.

В машине он был нежен и заботлив. Говорил, как гордится мной. Как ему повезло. Его слова обволакивали, как теплое одеяло. И я снова, как предательница своему же разуму, тонула в них. Мне так хотелось, чтобы это было правдой. Чтобы он был тем, кем казался в эти минуты.

Дома, оставшись одна, я кинула дурацкий колпак и упала на диван. В ушах все еще звучало это презрительное, холодное «наивная». Оно жгло сильнее, чем поцелуй в щеку.

Я взяла телефон. Никаких сообщений от Ирины. Она так и не ответила. Может, передумала. Может, он что-то узнал и запретил.

Я открыла чат с Иваном. Последнее сообщение — его сухое «спасибо» после болезни Тимы. Я представила, как набираю ему: «А вы кто такой, чтобы меня называть наивной?» Но, конечно, не отправила.

Вместо этого я открыла галерею и снова посмотрела на фото семьи Артема у елки. На их одинаковые свитера. На улыбки.

«Наивная».

Возможно, он был прав. На все сто процентов прав. Я была наивной, глупой, слепой. И самое страшное было то, что даже понимая это, я все еще не могла заставить себя сделать тот единственный шаг, который положит всему конец — шаг к правде.

Я выключила свет и легла, уставившись в потолок. За окном падал снег, окрашивая город в праздничный, чистый белый цвет. А у меня внутри было грязно, темно и очень-очень страшно.