Декабрь набирал силу, заковывая город в легкий ледяной панцирь. В саду царила предновогодняя лихорадка: мы со Светой вырезали снежинки размером с колесо, разучивали с детьми хоровод у елки, и воздух постоянно пах мандаринами и клеем. В этой суете было легко забыться. Забыть о фотографиях, которые нашла Лера. Забыть о звонке Ирины. Забыть о том, что где-то там, за стенами сада, моя жизнь, возможно, снова катится под откос из-за моего же неумения выбирать мужчин.

Я старалась не думать. Просто работала. И улыбалась Артему по утрам, когда он приносил кофе. Его улыбка была все такой же теплой, его прикосновения — такими же нежными. «Он не может так искусно лгать», — убеждала я себя, отгоняя тень сомнения. «Лера что-то не так поняла. Фото — это просто фото».

В разгар репетиции утренника, дети в костюмах зайчиков и снежинок носились по залу, а Тима, наш самый энергичный «зайчик», вдруг притих у стены. Он сидел на корточках, обхватив колени, и был непривычно бледен.

— Тимофей, что с тобой? — я присела рядом, касаясь его лба. Кожа горела.

Он лишь бессильно мотнул головой. Термометр показал 38.6.

Все остальное мгновенно перестало иметь значение. Я увела его в медицинский уголок, уложила, накрыла пледом и, с холодным комом тревоги в горле, набрала номер Ивана.

Он ответил почти мгновенно.

— Алло.

— Иван Александрович, это Алиса. У Тимофея высокая температура. Тридцать восемь и шесть.

В трубке наступила мертвая тишина, а потом я услышала резкий звук — будто что-то упало, и быстрые шаги.

— Я еду. — Голос был сдавленным, без эмоций. Он бросил трубку.

Он приехал за восемь минут. Я знала, потому что смотрела на часы, пытаясь успокоить горящего Тиму. Дверь в раздевалку распахнулась с такой силой, что с полки свалилась коробка с варежками. В проеме стоял Иван. Без пальто, в рубашке с закатанными до локтей рукавами, с лицом, посеревшим от напряжения. Его глаза, черные и острые, метнулись по комнате, нашли меня.

— Где он? — выдохнул он, и в этом выдохе было столько сдавленной паники, что у меня сжалось сердце.

— Здесь, все в порядке, просто температура, — поспешно сказала я, отступая в сторону.

Иван не побежал. Он подошел быстрыми, четкими шагами и опустился на колени рядом с кушеткой. Его большие, с шрамами на костяшках руки, которые я всегда представляла сжатыми в кулаки, осторожно, с невероятной бережностью прикоснулись к лицу Тимки. Он провел ладонью по влажному лбу, поправил сбившиеся волосы, и только потом, медленно, как будто боясь сделать больно, приподнял мальчика и прижал к себе. Он завернул Тиму в плед, как в кокон.

— Тим, — его голос, всегда такой грубый и отрывистый, стал тихим, почти шепотом. — Слышишь меня?

Тима приоткрыл глаза, мутные от жара.

— Голова кружится…

— Все, сейчас все будет, — Иван сказал это так твердо, так уверенно, словно мог одной силой воли остановить болезнь. Он поднялся, легко держа на руках пятилетнего ребенка, и теперь посмотрел на меня. — Спасибо, что сразу позвонили.

В его взгляде не было ни капли привычной подозрительности или холодности. Была только голая, ничем не прикрытая тревога. И благодарность. Настоящая, человеческая. В этот момент он не был ни монстром, ни тираном. Он был просто человеком, который боится за того, кто ему дорог. И это зрелище было настолько несовместимо с образом, который я для него создала, что у меня в голове что-то щелкнуло.

— Конечно, — пробормотала я. — Выздоравливайте.

Он кивнул, коротко и резко, и развернулся, чтобы уйти. На пороге он на секунду задержался.

— Сообщу, как дела.

Вечером, когда я уже была дома, пришло сообщение. Не от Артема (он писал, что задерживается на работе). От Ивана.

Иван (20:17): «Темы пару дней не будет… Врач был, все под контролем. Спасибо.»

Коротко. Фактично. Но это «спасибо» прозвучало иначе. Теплее. Или мне опять мерещилось?

Я не ответила. Я села на кухне в темноте, с чашкой остывшего чая, и смотрела в окно на падающий снег. В голове крутились две картинки. Одна — улыбающийся Артем на фото с подписью «Моя семья», которое он лайкал. Другая — посеревшее от страха лицо Ивана, его бережные руки и тихий голос: «Тим, слышишь меня?»

Кому верить? Красивой, удобной лжи? Или неприятной, колючей, но такой… живой правде, которая не укладывалась в мои аккуратные схемы?

Я не знала. Но впервые за долгое время я перестала быть так уверена. Ни в Артеме. Ни в Иване. Только в одном я была уверена теперь: все не так, как кажется. И где-то там, под слоями лжи и недопонимания, прячется что-то важное. Что-то, что может все изменить.