Утро для Торвальда началось не с запаха свежего хлеба и не с перезвона церковных колоколов. Оно началось с лязга железа и глухого гула толпы, собравшейся на центральной площади. Ещё вчера эта площадь была местом бойкой торговли и праздных гуляний, сегодня она превратилась в театр жестокого правосудия.

В центре, наспех сколоченный за ночь эшафот, почерневший от утренней измороси, мрачно возвышался над мостовой. На нём, под прицелом сотен глаз, стояли десять человек в рваных, грязных рубахах. Это были самые отбитые лейтенанты и сержанты городской стражи, те, кто вчера ещё считал себя хозяином жизни, вымогал деньги у торговцев, насиловал служанок в тавернах и ломал кости любому, кто косо на них посмотрит. Сегодня они стояли с петлями на шеях, трясясь от холода и ужаса. Их капитан, стоял чуть поодаль, его жирное лицо было белым, как полотно, а губы беззвучно шептали какие-то мольбы.

Суд, если это можно было так назвать, продлился считанные минуты. Громогласный глашатай, специально нанятый из бродячих актёров, зачитал длинный список их преступлений: взяточничество, превышение полномочий, убийства, изнасилования… Толпа, поначалу молчавшая и напуганная, начала гудеть. Всплывали старые и новые обиды, забытые унижения. Кто-то из толпы выкрикнул имя своей дочери, обесчещенной одним из стражников. Кто-то вспомнил брата, забитого до смерти в камере за неуплату «штрафа». Гул перерос в яростный, жаждущий крови рёв.

Когда приговор был зачитан, «Именем Его Величества, короля Лангра, и властью, данной мэру города Торвальда, приговорить к смертной казни через повешение!», толпа взорвалась аплодисментами. Стражники на эшафоте, услышав рёв тех, кого они ещё вчера считали грязью под ногами, окончательно сломались. Они орали, плакались, пытались свалить вину друг на друга.

— Это всё мэр! Он приказал! Мы лишь следовали приказам! — визжал капитан, указывая дрожащим пальцем на градоначальника, стоявшего на балконе ратуши.

Но всем было плевать. Палач, здоровенный детина, деловито накинул ему на голову мешок, и через мгновение тело капитана уже дёргалось в предсмертных конвульсиях. Толпа взревела ещё громче, упиваясь зрелищем.

А мэр Ульрих стоял на балконе, бледный, но с прямой спиной. Рядом с ним, по левую руку, застыл комендант фон Гросс, а по правую магистр гильдии Варек. Троица, ещё вчера делившие город, как собственный пирог, сегодня играла роль заботливых отцов города, избавляющих его от скверны. На запястьях, под длинными рукавами дорогих камзолов, холодили кожу тонкие гномьи браслеты, готовые в любой момент превратить жизнь любого из них в ад по одному лишь мысленному приказу.

Когда последний из приговорённых затих, мэр шагнул вперёд. Его голос, усиленный магическим артефактом, разнёсся над площадью.

— Жители Торвальда! — начал он пафосно. — Слишком долго наш славный город страдал от гнёта этих… — он брезгливо махнул рукой в сторону виселиц, — … предателей, прикрывавшихся именем закона! Слишком долго вы несли бремя непосильных налогов! Этому положен конец!

Толпа замерла, не веря своим ушам.

— Именем Короны и моим личным указом, — Ульрих сделал драматическую паузу, — я упраздняю военный налог!

Сначала на площади повисла тишина. Люди переглядывались, пытаясь понять, не ослышались ли они. Военный налог, этот проклятый побор, который введен под предлогом «угрозы со стороны тёмных эльфов», съедал почти треть доходов каждой семьи. Платили все, от младенца до столетнего старика. И вот теперь…

Первым неуверенно захлопал какой-то торговец в передних рядах. Потом к нему присоединился ещё один, потом ещё. Через минуту вся площадь кричала от восторга, заглушая предсмертные хрипы повешенных. Люди плакали, обнимались, кричали «Слава мэру!». То, что налог втихаря придумал сам мэр, уже было неважно, тем более, все кто знал правду, уже никому и ничего не расскажут. Главное, что его отменили! Дышать стало легче!

— Но и это ещё не всё! — Ульрих поймал волну и продолжал вещать, входя в роль спасителя отечества. — Городская стража, погрязшая в коррупции, на неопределённое время упраздняется! Их место займут незапятнанные силы, прибывшие из самой столицы для наведения порядка!

Все взгляды обратились на шеренги солдат, стоявших плотным кольцом вокруг эшафота. Подтянутые, суровые парни в новеньких, сверкающих на солнце доспехах, со знаками королевской армии на наплечниках. Они стояли неподвижно, как статуи, и от каждого веяло такой силой и дисциплиной, что у горожан невольно рождалась надежда на долгожданную безопасность.

— Всё это стало возможным благодаря нашему доблестному коменданту, полковнику фон Гросу! — мэр широким жестом указал на своего подельника. — Это он, рискуя своей карьерой, выбил для нашего города этих прекрасных воинов!

Толпа тут же взорвалась аплодисментами в адрес коменданта. Фон Гросс стоял, краснея, бледнея и нервно улыбаясь. Он неловко поклонился, едва не потеряв равновесие.

— В свою очередь, — полковник, собравшись с духом, шагнул вперёд, — я хочу представить вам моего нового заместителя, который и будет отвечать за безопасность на улицах Торвальда! Капитан Михаил Вальядо!

И в этот момент на балконе появился капитан. Затянутый в чёрный, идеально подогнанный по фигуре мундир капитана королевской армии, с серебряным шитьём и аксельбантами. На груди несколько орденских планок, которые Лира реквизировала у какого-то разорившегося аристократа. Офицер молча шагнул к перилам и окинул толпу тяжёлым, оценивающим взглядом.

В толпе, особенно в её женской половине, прошёл восхищённый шёпот. Высокий, статный, с волевым лицом и холодными, серыми глазами, капитан был полной противоположностью заплывших жиром местных чинуш. На фоне троицы, Вальядо выглядел как хищник среди травоядных.

— В городе появился перспективный красавчик! — пискнула какая-то молодая девица, толкая подругу локтем.

Капитан коротко поклонился, не улыбаясь, и отступил в тень, уступая сцену отцам города.

* * *

Пока на рыночной площади Торвальда разыгрывался спектакль с публичными казнями и популистскими речами, в казармах городской стражи и военного гарнизона разворачивался его второй, невидимый для посторонних глаз акт. И здесь уже не было ни аплодисментов, ни восторженных криков. Только холодная сталь, глухие удары и короткие приказы.

Сотни легионеров, переодетых в форму королевской армии, вошли в казармы одновременно с нескольких входов, отсекая пути к отступлению. Лица были скрыты под опущенными забралами шлемов, движения были отточены и безжалостны, как у стаи волков, загоняющей добычу.

В казармах городской стражи, где ещё оставалось около двух сотен бойцов, паника началась почти сразу. Весть о том, что командиров вешают на площади, разнеслась мгновенно. Кто-то пытался свалить из города, кто-то схватиться за оружие. Но это было бесполезно. Воины герцогства действовали по простому, но эффективному плану: врывались в помещения, оглушали особо буйных ударом щита, разоружали и выводили во внутренний двор.

— На колени! Руки за голову! — рычали сержанты, и голоса не предвещали ничего хорошего.

Стражники, привыкшие к безнаказанности и лёгкой жизни, столкнулись с силой, которая была им не по зубам. Легионеры не вступали в переговоры, не отвечали на угрозы и мольбы, просто делали свою работу. Тех, кто пытался оказать активное сопротивление, не убивали. Их показательно ломали, короткий, точный удар в коленную чашечку, выкрученный на излом сустав, сломанные пальцы. Через десять минут во дворе на коленях стояла вся городская стража.

— Всем, кто служил в страже больше года, — вышел вперёд один из офицеров, — предлагается выбор. Либо вы сейчас же сдаёте форму, оружие, получаете расчёт за последний месяц и убираетесь из этого города навсегда. Либо — он сделал паузу, обводя толпу тяжёлым взглядом, — вы отправляетесь на местные рудники. На очень долгий срок. За пособничество казнокрадам и предателям Короны. Выбор за вами, на раздумья пять минут.

Желающих испытать на себе прелести каторжной жизни не нашлось. Через час бывшие стражники, переодетые в гражданское, понурой толпой покидали казармы, которые ещё утром были их домом и крепостью. Они уходили, бросая злобные, испуганные взгляды на новых хозяев. Торвальд выплюнул бывших стражников, как отравленную пищу.

В казармах военного гарнизона полковника фон Гросса всё прошло ещё жёстче. Здесь оставалось около трёхсот «ветеранов», тех, кто не попал в мои «воспитательные» патрули и не сбежал после резни в столовой. Это были самые хитрые, самые изворотливые и самые преданные мэру ублюдки. Они уже знали, что происходит в городе, и были готовы к бою.

Когда легионеры вошли, их встретили не мольбами, а арбалетными болтами, выпущенными из-за баррикад, наспех собранных из мебели. Завязался короткий, но ожесточённый бой в узких коридорах. Но и здесь у местных не было шансов. Против них были бойцы, которые штурмовали крепости тёмных эльфов.

Легионеры не лезли напролом, в окна полетели дымовые шашки, наполняя помещения едким, удушливым дымом. А потом, под прикрытием дымовой завесы, в коридоры ворвались штурмовые группы. Орки в тяжёлой броне, работая огромными щитами как таранами, сносили баррикады. За ними шли мои парни с короткими мечами и револьверами.

Выстрел, крик, ещё выстрел. Звон стали, глухой удар тела о пол. Всё закончилось за пятнадцать минут. Треть ветеранов, те, кто оказал самое яростное сопротивление, просто исчезли. Их тела, ещё тёплые, мои бойцы заворачивали в плащи и выносили через задние ворота, где уже ждали неприметные повозки. Никто и никогда больше их не видел. Словно они испарились в утреннем тумане.

Ещё часть, около пятидесяти человек, тех, кого взяли живыми, но с оружием в руках, ждал показательный суд в этот же день. Прямо на плацу гарнизона. Короткий военный трибунал, который возглавил «заместитель коменданта». Обвинение в вооружённом мятеже против Короны. Приговор — пожизненная каторга на рудниках. Их, закованных в цепи, провели по центральным улицам города под конвоем. Ещё одна демонстрация силы и неотвратимости наказания.

Оставшиеся полторы сотни, те, кто вовремя поднял руки и сдался, были построены на плацу.

— Вам повезло, — сказал холодно капитан, глядя в их испуганные глаза. — Вы остались живы, но ваша служба здесь окончена. Полковник фон Гросс счёл вас неблагонадёжными. Вы все переводитесь на северный пограничный форт «Мертвый клык». Служба там тяжёлая, климат суровый, а местные хищники любят человечину.

Вечером того же дня капитан сидел в кабинете, который до недавнего времени принадлежал полковнику фон Гроссу. Просторный, с тяжёлой дубовой мебелью, картами на стенах и запахом старой кожи и табака. Капитан снял парадный мундир и остался в простой рубахе, устало откинувшись в кресле. День был долгим.

После тихого стука дверь открылась, и в кабинет бесшумно скользнула Лисица. На её милом, утончённом лице играла довольная улыбка.

— Город наш, ваше благородие, — промурлыкала она, подходя к моему столу. — Полностью!

* * *

Пять утра, рыночная площадь Торвальда, ещё сонная и серая в предрассветной дымке, постепенно оживала. Скрипели колёса телег, торговцы, зевая и ёжась от утренней прохлады, выкладывали на прилавки свой нехитрый товар: овощи с ближайших ферм, дешёвую глиняную посуду, копчёную рыбу, пахнущую дымом и солью. Торговцы лениво переругивались с соседями за лучшее место, здоровались с друзьями, проклинали конкурентов и ждали. Ждали они сразу две напасти, которые приходили на рынок так же неотвратимо, как восход солнца.

Первая напасть явилась ровно в полседьмого, ни минутой раньше, ни минутой позже. Из-за угла вынырнула ватага из десяти крепких, бритых налысо парней с пустыми глазами и переломанными носами. Впереди, переваливаясь с ноги на ногу, как сытый гусь, шёл их предводитель, местный криминальный авторитет по кличке Змей. Здоровенный мужик с бычьей шеей и маленькими, глубоко посаженными глазками. Он любил лично, с утра пораньше, обходить свои «владения», собирая дань. Себя показать, других приструнить, напомнить, кто здесь настоящий хозяин.

После того, как магистр Варек, главный покровитель всего криминального мира Торвальда, внезапно «заболел» и заперся в своём поместье, местные ОПГ лишь усилили свой натиск. Они чувствовали, что старая власть ослабла, и пытались урвать кусок побольше. Делать было нечего, платили все. Торговцы молча, с ненавистью в глазах, отсчитывали медяки и ссыпали их в мешки, которые им подсовывали бегунки Змея.

Процессия двигалась по рядам. Змей вальяжно кивал знакомым, отвешивал сальные комплименты молоденьким торговкам, которые бледнели и старались стать невидимыми. Его парни действовали грубо и быстро, вытряхивая из торговцев последнюю медь. Но в этот раз что-то пошло не так.

Когда ватага дошла до второго ряда, где торговали выпечкой, их отлаженная система дала сбой. За одним из прилавков, заставленным румяными булочками и кренделями, сидела девушка. Миловидная, с огромными голубыми глазами и копной белых волос, из которых кокетливо торчали два пушистых лисьих ушка. В простом крестьянском платье, она сидела, закинув ногу на ногу, и медленно, с видимым наслаждением, жевала ещё тёплую булочку, запивая её чем-то из глиняной кружки.

Один из бегунков Змея, по привычке, молча и требовательно, протянул к ней свой мешок. Но монеты в него не посыпались. Лисичка дожевала булочку, облизала изящные пальцы и, подняв на парня ясные глаза, послала его по очень известному адресу.

Вся рыночная площадь замерла. Такого здесь не слышали очень давно.

Бегунок опешил, потом его лицо налилось краской.

— Ты чё, сука, бессмертная, что ли? — рявкнул паренек, хватаясь за рукоять ножа на поясе.

— Не твоё собачье дело, — мило улыбнулась лисица и откусила ещё кусок от следующей булочки.

К прилавку, растолкав своих парней, подошёл сам Змей. Он смерил девушку тяжёлым, сальным взглядом, оценивая её, как кусок мяса на прилавке.

— Ты или дура новенькая, или в городе новая крыша появилась, — сказал он, растягивая слова и улыбаясь так, что обнажились гнилые зубы. — В любом случае, девочка, ты попала.

— Я сама себе крыша, писюн, — ответила лиса, поднимаясь из-за прилавка. Она подошла к Змею вплотную и, взяв его за отворот грязной кожаной куртки, вытерла об него свои испачканные в сахарной пудре пальцы. — Какие-то проблемы?

Змей с изумлением уставился на белые пятна на своей груди, пытаясь осознать степень нанесённого ему оскорбления. Он был настолько ошарашен этой наглостью, что даже забыл, что хотел сказать.

— Ладно, — вздохнула лиса, видя, что до него туго доходит. — Давай на твоём, на тупом. Забьём стрелку через полчаса. Соседний квартал, за трактиром «Спящий козёл». Там пустырь есть, приходи, пообщаемся.

— Стрелку? — Змей, наконец, обрёл дар речи. Его глаза сузились. — Вот это по-нашему! — он осклабился. — Приду. И парней своих приведу. И когда мы с тобой закончим, красотка, ты будешь отрабатывать свой долг собой. И не только мне. Вся моя бригада тебя по кругу пустит.

— Да-да, конечно, — лиса закатила глаза с таким видом, будто выслушивала самую скучную историю на свете. — Жду. Не опаздывай.

Лисица развернулась и, грациозно покачивая бёдрами, пошла прочь с рынка, оставив за собой шлейф запаха корицы и смертельной опасности. Весь рынок замер в гробовой тишине, провожая её взглядами. Никто не понимал, что это было. Змей, сплюнув на землю, рявкнул своим парням, и они, закончив сбор дани, ушуршали собирать бойцов. Все понимали, что через полчаса на пустыре за «Спящим козлом» прольётся кровь.

* * *

Рынок, который уже начал приходить в себя после утренних потрясений, снова замер. Торговцы и покупатели, до которых уже дошли слухи о «стрелке» за «Спящим козлом», с тревогой и любопытством поглядывали в сторону того самого квартала, ожидая развязки. Никто не сомневался, что дерзкая лисичка уже мертва, а банда Змея сейчас празднует победу. И поэтому, когда из-за угла появилась сама лисица, площадь погрузилась в оглушающую тишину.

Лира шла медленно, не таясь. Её простое крестьянское платье было забрызгано свежей кровью. В левой руке она, как какой-то экзотический фрукт, несла за волосы отрубленную голову Змея. Правой рукой она лениво вытирала лезвие своего кинжала о подол платья.

На её плече теперь красовалась повязка, на которой был вышит золотой нитью герб королевской армии Лангра. Этот маленький кусочек ткани менял всё.

За ней шли два десятка два десятка недавно прибывших солдат. Они вели связанных бандитов Змея, тех, кого оставили в живых для показательной порки. Пленные, избитые и униженные, плелись, опустив головы, боясь поднять взгляд на толпу, которую они ещё час назад терроризировали.

Лира дошла до центра площади, до того самого эшафота, где ещё болтались тела казнённых стражников, и швырнула голову Змея к его подножию. Голова прокатилась по булыжникам и остановилась, уставившись стеклянными, полными ужаса глазами на толпу.

— Эти, — лиса небрежно махнула рукой в сторону пленных, — и их мёртвый дружок думали, что могут грабить и убивать честных жителей Торвальда. Они ошиблись.

Она повернулась к командиру воинов.

— Повесить. Всех!

Солдаты без лишних слов принялись за работу. Стащили с виселиц уже остывшие тела стражников, освобождая место для новых «клиентов». Бандиты молили о пощаде, но их никто не слушал. Через десять минут остатки банды Змея болталась в петлях, дёргая ногами и умирая в тишине. Толпа смотрела на это, разинув рты. Никто не радовался, не кричал. Все были в шоке от этой быстрой и неотвратимой расправы.

А пока одни бойцы занимались казнями, по торговым рядам пошли другие. И то, что они делали, повергло торговцев в ещё больший шок, чем публичные казни. Солдаты возвращали деньги. Они подходили к каждому торговцу, из мешков, отобранных у банды Кабана, отсчитывали точную сумму, которую те заплатили утром, и молча клали на прилавок.

— Уплачено, — коротко бросал солдат и шёл к следующему.

Торговцы не верили своим глазам. Они смотрели то на повешенных бандитов, то на монеты на своих прилавках, и не могли сообразить, что происходит. Это было настолько нереально, что походило на какой-то странный, жуткий сон.

Один из торговцев, старый пекарь, набравшись смелости, двинулся к Лире. Он шёл медленно, опасливо, ожидая окрика или удара от солдат. Но те, наоборот, расступились, пропуская его. Старик подошёл к лисице, которая стояла, наблюдая за казнями, и низко поклонился.

— Ваше благородие… — пробормотал он дрожащим голосом. — Кого… кого мы должны благодарить за это? За справедливость?

Лира медленно повернулась к нему. На её лице больше не было хищной ухмылки. Оно было серьёзным и почти строгим. Она посмотрела на старика, потом обвела взглядом всю замершую площадь, и её голос, чистый и звонкий, разнёсся в тишине:

— Конечно же, Корону! Его Величество не потерпит беззакония в своих землях. Торвальд снова под защитой закона.

А затем широко, ослепительно улыбнулась. И эта улыбка, на фоне виселиц и отрубленной головы, была страшнее любого оскала.