Евгения вывела меня на центральную лестницу, что было вполне предсказуемо. Но затем свернула она не к роскошнейшим полуподвальным палатам, из которых открывался тайный ход в ритуальные залы, а наверх, в венчающую здание изумрудную башню.

Это что же, новый директор сменил кабинет?

Вспыхнувшая в душе радость была столь сильна и в то же время абсурдна, что я чуть не споткнулась. Придерживая подол, поспешила по укрытой красным ковром лестнице и лишь через три пролёта догнала ожидающую меня учительницу. Евгения из Талых Глубин, в строгом мундирном платье, в элегантных серьгах и с безупречной причёской, нетерпеливо постукивала каблуком у высоких дверей. Дождавшись, пока я выдохну и хоть немного приглажу волосы, окинула придирчивым взором. Видимо, после недавних боёв и валянья на полу внешний вид мой не гармонировал с гордым званием лицеистки. Наставница недовольным движением бровей намекнула, что надо бы затянуть потуже корсет — благо участие в этом процессе горничной было необязательным. Я сосредоточилась на шнурах, которые месяц назад сплела своими руками, коснулась силы. Аккуратно, чтобы не сдавить ноющие рёбра… Готово. Учительница скупо кивнула, бросила сверху пару лёгких иллюзий и лишь затем ударила в причудливый дверной молоток.

Скрывавшееся за резными створками помещение встретило острым приступом дежавю. Похоже, раззолоченная приёмная переехала из подвала, совсем не претерпев изменений. За высоким столом, как и прежде, восседал господин Родимов: в вицмундире, с пенсне… и, нет, он сбрил-таки бакенбарды! Меня накрыло приливом благодарности за это отличие от навязчивых воспоминаний. Тут же решила про себя: чистые щёки директорскому секретарю необычайно идут!

Родимов, при нашем появлении вежливо поднявшийся на ноги, вдруг закашлялся. Прочистил горло:

— Приветствую, дамы. Госпожа Евгения, благодарю, что так быстро откликнулись. Вы можете быть свободны…

— Я подожду.

— Как пожелаете. Присядьте, сударыни. Ольга Борисовна, директор вызовет вас буквально через минуту.

Я поклонилась и присела на краешек одного из многочисленных стульев. С любопытством покосилась на заваленный графиками и схемами стол. Как обстоятельно объяснила Соня, Родимовы были почтенной семьёй менталистов, и Ростислав в этом тесном кругу считался подающим надежды молодым мастером. Не во всяких-разных чтениях мыслей, астральных путешествиях и прочих глупостях, а в настоящем искусстве: контроле над собственным разумом. Это был, формулируя в привычных мне терминах, обитающий в хрупком человеческом теле суперкомпьютер, залитый от макушки до пяток чистейшей магической силой. Ростих Родимов тянул на себе всю административную рутину Лицея, причём успешно вывез период безвластия, когда прежний директор столь драматично покинула пост, а новый ещё приглашён не был.

Расписание, формирование групп и назначение кураторов, контроль учебных пособий, порядок на территории. Если учесть, сколь чудные вещи творились с пространством и временем в аудиториях, задача перед секретарём стояла нешуточная. Кто-то из учителей вёл по три-четыре урока одновременно, кто-то из учеников умудрялся посещать лекции у преподавателя, что уже пару лет как покинул стены Лицея. Весь этот хаос был связан в единую, не постижимую для внешнего взгляда систему, и жесточайшим образом контролировался через личные ежедневники.

В общем, щурящийся сквозь пенсне и сияющий чисто выбритыми щеками молодой человек был не последним чиновником в крепости Гнева. Да и в табели о рангах для своего возраста поднялся довольно серьёзно. С Ростихом Родимовым необходимо было дружить!

Я послала в сторону господина секретаря сияющую улыбку. Тот чуть глубже откинулся в кресле (совершенно случайно отодвинувшись от меня подальше). Снова прочистил горло:

— Проходите, Ольга Борисовна. Директор ждёт вас.

Ох. Уже?

Я поднялась на ноги, сделала в сторону господина Родимого поспешный книксен, и подошла к высокой двери. Сердце колотилось где-то в районе горла, в такт ему пульсировали помятые рёбра. Руку протянуть не успела: створка раскрылась сама. Медлить дальше было нельзя. Я вскинула подбородок и шагнула на встречу со Всеволодом Владичем по прозвищу Воронёнок.

Первой мыслью было: да это же логово! Второй: нет, скорее гнездо хищной птицы. В центре — пустой, изгибающийся подковой стол. Вокруг него теснились тумбочки и шкафы, на которых в живописном беспорядке сложены бумаги, книги и свитки. Стены же… Я против воли повернулась, оглядываясь.

Новый директорский кабинет расположен был в квадратной каменной башне, и по всему периметру здесь шли окна: узкие, точно бойницы, очень высокие. На стенах меж ними развешены картины без рам. Будто восточная каллиграфия: украшенные красивыми шнурами полотна. Но изображены на них не мудрые изречения и не суровые лики предков — а гуляющие по горам котики.

Точнее, тигры.

Я пригляделась: да, точно тигры! Серьёзные, сердитые, толстые — и очень забавные! Они спали, потягивались, карабкались ловко по скалам, прыгали с веток, трогали лапками воду в ручье. Один, особенно гордый, тащил в зубах выловленную где-то золотую волшебную рыбку.

Кое-где полосатые кошаки нарисованы были прямо на стенах: первый выглядывал из-за рамы, от другого торчал один только хвост, третий, похоже, поверх окон просто-напросто спал, свесив лапу. Сам хозяин кабинета обнаружился тут же: стоял, держа в левой руке палитру, а в правой — кисточку. Ещё одну кисточку, видимо, запасную, сжимал в зубах. Увлечённый художник прямо по влажной штукатурке дорисовывал тигру хвост (и то, что под хвостом), полностью сосредоточившись на столь важном деле.

А это точно хозяин кабинета? С другой стороны — а кто ещё может портить здесь стены? Дежурный маляр? Я пригляделась.

После того как новый директор столь эффектного (и с голым торсом) появился в начале учебного года, в памяти образ его оказался отпечатан в малейших деталях. Да, воевода Всеволод. Высокий, поджарый, резкий. На сей раз вместо мехового плаща на плечи наброшена просторная, изгвазданная в краске мантия, из-под которой выглядывал жёсткий, шитый золотом воротник. Две длинных полуседых косы, перевитых шнурами и чёрным жемчугом. Хищный вороний профиль.

Но главное — сила.

Огромная, плотная, точно кристалл, и столь же сверкающая, она наполняла всё помещение ясностью горных вершин.

Словно мы стояли сейчас на хребте огромного ледника. Будто и сами были льдом: ожившим, обретшим мысли и плоть. И было это до того прекрасно и правильно, что стянувший грудь болезненный обруч ослаб. Я выдохнула и вдруг успокоилась.

Сморгнула, прогоняя странный морок. Пригляделась к тому, что было перед глазами. Господин директор жмурился по-кошачьи довольно и самозабвенно выписывал полоски на тигрином хвосте. Это было совсем не похоже на сияющую помпезность Дагмар из Данмёрк. Оставалось надеяться, что и сам новый директор ничего общего с ней не имеет.

Я остановилась в трёх шагах от него. Застыла, не зная, что делать дальше. Следила за лёгким движением кисти, за появляющимся на штукатурке рисунком, вновь потерялась в дыхании чужой силы. Время будто бы растянулось. Я была застывшей рекой, что сходит со склонов в оковах вечного холода: мерно, медленно и неотвратимо.

— Очнитесь, княжна, — сказал Всеволод из ветви Ворона. Он уже закончил картину и теперь сушил и убирал кисти в потрёпанный ящик. — Я понимаю, что родственная сила пьянит, но доверие совместной медитации нужно ещё заслужить.

Директор впервые обернулся ко мне, и чёрный раскосый взгляд на смуглом лице был подобен удару. Такие глаза — наследие оккупантов-борейцев, как мне на днях объяснили, советуя поменьше общаться с Шалгу. Такие глаза — наследие древних пращуров-змиев, как я не стала тогда отвечать вслух, не зная, как примут непрошенное откровенье. Сейчас лишь вздрогнула и согнулась в почтительном низком поклоне.

— Старейшина, — обратилась к нему. — Приношу свои извинения. Сила, в любых проявлениях, всё ещё для меня непривычна.

Он хмыкнул и вновь перевёл взгляд на вышагивающего по штукатурке кота.

— У вас вертится на языке вопрос о моих рисунках. Спрашивайте.

— Они ведь оживают по ночам, верно? Слухи не врут?

Директор усмехнулся совсем уж открыто:

— Не только по ночам. И да, на второй ваш вопрос — кем же я их кормлю? — ответа не будет.

Вообще-то, крутившийся в мыслях вопрос был: «чем он кормит питомцев?». Но поправлять я благоразумно не стала.

— Садитесь, княжна.

Всеволод-Воронёнок небрежно стянул через шею заляпанную краской мантию, оставшись в строгом, подобающе расшитом мундире. Прошёл за свой напоминающий гнездо хищной птицы стол, утвердился в высоком кресле.

— Вы написали, что просите встречи «по личному делу». Какому?

Я отточенным движением вынула из рукава конверт из плотной бумаги, запечатанный светлым воском. Протянула с поклоном.

— Отец мой, княжич Борис, изгнанник Белой ветви, просил передать вам послание.

Он подтянул телекинезом конверт, бросил на стол.

— Это всё?

— Старейшина, — мне пришлось сглотнуть, чтоб продолжить по-прежнему ровно. — Я прошу вашей мудрости.

Слова эти тоже были подсказкой отца. Борис Белов стоял у окна, задумчиво глядя в хмурое небо, и ронял в тишину свои мысли, как камни. Или воспоминания:

«Воронёнок — сын Великого князя, да и сам когда-то правил уделом. Сейчас Всеволод отрёкся, но по-прежнему имеет право называться хоть князем, хоть княжичем, хоть высоким владыкой. Титулы свои ненавидит тихо и жгуче. Никогда не называй его так. Если нужно будет обратиться к директору, именуй его только Старейшиной».

Всеволод из ветви Ворона выпрямился на своём кресле-насесте. Должно быть, в лице моём или голосе что-то всё-таки отразилось.

— Говори, дочь Белой ветви.

Я подняла голову, бестрепетно встречая чёрный взгляд.

И заговорила.

* * *

Когда Евгения вернула меня в фехтовальный зал, мастер Лесьяр поединки уже, конечно, закончил. Выстроил нас по росту, медленно прошёл перед куцым, неровным строем.

— Что ж. Всё, что нужно, я, пожалуй, увидел. Базу, данную наставницей из рода Талых Глубин, вы усвоили, так что курс ОБЖ я вам засчитаю и допуск к основным занятиям дам. Но иллюзий прошу никаких не испытывать: в сколько-нибудь серьёзном бою вы не продержитесь и минуты. Чтобы исправить это, предстоит очень много работать. А пока примите добрый совет: опасностей вам лучше избегать, в драки не лезть. Старайтесь меньше говорить и больше — слушать и думать. Сделаете так и, может, достигнете уровня, на котором при выходе за ворота Лицея не сдохнете в первой же встречной канаве. Ну а нет, так нет. Всё, мастер Евгения. Забирайте. Я с ними на сегодня закончил. По графику занятий отпишусь Ростиху.

Куратор ответила на это глубоким, полным непритворного уваженья поклоном. И, пройдя мимо, жестом приказала нам следовать за собой.

Вразнобой попрощавшись, мы, опять-таки, точно стая гусят, припустили за нею.

Время приближалось к обеду, о чём отчётливо намекал бурчащий живот. Я, предвкушая если не рагу из репы, то хотя бы рыбную похлёбку с горячими пирожками, невольно ускорила шаг. И…

Наставница, даже не обернувшись, провела нас мимо буфета.

— Но, мастер Евгения! — с видом преданного в лучших надеждах человека попытался притормозить Дима. — А как же?..

— Вас сейчас ждёт первое занятие по лингвистике, — наставница, не оборачиваясь, продолжала спускаться по лестнице. — Лучше на него попасть на пустой желудок. Иначе может стошнить.

Очень мне не понравилось, как это вот звучало! Почему нас не кормили перед схватками, было понятно. Но лингвистика? С ней-то какой может случиться подвох?

Когда Евгения остановилась перед широкой, украшенной светлой резьбой аркой на первом этаже, подозрения мои лишь укрепились. Этот коридор я знала: здесь расположен был вход в амбулаторию. Почему изучать языки надо было в местной больнице? Это вообще как?

Наставница окинула всех нас придирчивым взглядом и решительно распахнула двери. Приёмный покой был светел и пуст. За широким столом, который я про себя окрестила «сестринским постом», читал книжку какой-то небритый дядька в чёрном мундире. При появлении дамы встать и не подумал. А вот Евгения, проходя мимо него, уважительно поклонилась. Орлиным взглядом проследила, чтоб мы тоже выполнили приветственный ритуал, и загнала всю свою гусиную стаю в один из смотровых боксов. Выстроила у стены и приказала быть внимательными, глупых вопросов не задавать, инструкции выполнять в точности.

Димка — конечно! — тут же попытался что-то спросить, но в этот момент дверь в помещение распахнулась, и внутрь вихрем влетел старейшина Адигор. На сей раз седые волосы его были забраны в жёсткий узел на затылке, вдоль линии скул угловато тянулась рунная вязь, а сам целитель облачился в строгий угольно-чёрный мундир. Я моргнула. Всё никак не могла привыкнуть к тому, что в этом мире врачи не носили белых халатов, и отличить их можно было скорее вот по такому, чёрному на чёрном шитью.

— Все здесь? — обратился старейшина к целителю рангом пониже, что шёл за ним следом. Я, приглядевшись, опознала в нём того, что сегодня лечил нас после тренировочных схваток. Лейб-медик Хеду глянул на четыре увесистых папочки, что держал в руках, затем взглядом пересчитал нас с ребятами.

— Да, это последняя группа. Выходцы из тяжёлых миров. Есть проблемы с определением линий наследования.

— Хм!

Адигор окинул нас цепким взглядом. И внимание его задержалось не на единственной здесь княжне (как, честно говоря, я ожидала), а на Лиде. Подошёл к девочке, придирчиво осмотрел её лицо, не прикасаясь, впрочем, руками.

— Это не шрам от инициации, — постановил старейшина. — Почему не свели?

Медик без слов протянул ему раскрытую папку, Адигор вчитался. Глянул снова на Лиду. Вернулся к таинственным документам.

— Ну, это посмотрим ещё, — пообещал он неизвестно кому недовольный тоном. — Сейчас займёмся тем, для чего мы здесь собрались. Господа лицеисты, сегодня ваша группа приступает к изучению древних языков и наречий. Поскольку ранее подобного опыта вы не имели, объясню, как всё будет происходить. Учить незнакомый язык с ноля, зубря лексику и пытаясь разобраться в грамматике — долго и сложно. Рано или поздно это вам всё равно предстоит, но сейчас мы испробуем иной способ. Ваша кровь, как и кровь любого живого существа, хранит память о предках. Вот их-то мы о помощи и попросим.

— Нет у меня никаких таких предков!

Конечно же, пионер Дима просто не мог промолчать. Наставница Евгения и пальцем не шевельнула, но, непостижимым образом передала впечатление давящей на затылок угрозы.

— О, молодой человек, — развеселился вдруг Адигор, — родители нашли вас на грядке с репой? Бывает, бывает. Но чтобы в тяжёлом мире?

— Нет! То есть, у меня не было предков здесь! В Озёрном пределе.

— Скорее всего, были, но это сейчас совершенно не важно. Где-то, когда-то, какие-то пращуры положили начало вашему роду. Даже если не знаете сейчас имён и историй, будьте уверены: хоть каким-то языком ваши предки владели. Древнеславянским, древнекарельским, латынью — на данном этапе точный выбор значения не имеет. Мы попытаемся вытянуть первый попавшийся диалект, любой, который окажется близок. Поднимем наружу, познакомим ваш разум с новым способом формулировать мысли. Это не больно, не опасно, не страшно. Но какое-то время вы можете почувствовать себя очень странно. Не переживайте, методика отработана. От неё давно уже не сходят с ума.

Вот последняя реплика точно была в столь вдохновляющей речи лишней!

Я больно прикусила изнутри щёку, прикидывая, какие есть пути отступления. Окна узкие, и на них — ажурная вязь решёток. Доступ к двери перекрыт Евгенией из Талых Глубин, неспроста, должно быть, занявшей столь стратегическое положение. Загнали в угол и заперли, ироды!

— Действовать будем так, — продолжил объяснять Адигор, — сейчас вы по одному, начиная с самого младшего, пройдёте ритуал пробуждения крови. Затем полежите пару часов в палате, придёте в себя. Уроки для вас на сегодня закончены, заданий для самоподготовки тоже не будет. Постарайтесь расслабиться вечером, не перегружайте на ночь внимание и память. Если будет что-нибудь сниться, попробуйте запомнить. После завтрака встретимся, посмотрю на вас, и дальше занятия по расписанию. Все всё поняли?

Мы нестройно прогудели что-то согласное. Видно было, что ребята тоже волнуются.

— Наследник Медного утёса, прошу за мной.

Старейшина стремительно прошествовал в сторону расположенной в глубине смотровой двери — мощной, обитой железом, более всего напоминающей створку огромного сейфа. Лейб-медик Хеду перехватил поудобней папки, взял за плечо замешкавшегося Михаила и повёл вслед за старшим целителем. Бронированная дверь бесшумно захлопнулась у них за спиной.

Что-то всё это мне чем дальше, тем меньше нравилось.

Ждать пришлось около получаса. Лида с Димой о чём-то вполголоса спорили с нашим куратором. Я присела на кушетку, открыла своё расписание. Идущий сейчас урок там обозначен был обманчиво безобидным: «Древние языки». А вот дальше, и в графы учебных часов, и на свободное вечернее время, красными чернилами было вписано: «Отдых. Отдых. Отдых». Завтра утром первым занятием также значились «Древние языки». Место проведения: амбулатория. Преподаватель… Ха! Старший целитель Лицея, приказной советник Адигор. Примечание-звёздочка: никому более данные занятия проводить не дозволено. Попытка нарушить регламент повлечёт наказание, вплоть до разбирательства судебного дела лично Великим князем.

Ну конечно! «Методика отработана!» «Не больно, не опасно, не страшно!» Так мы и поверили.

Над ухом тихо прочистили горло. Я вздрогнула, вскинула голову. Рядом обнаружился лейб-медик Хеду.

— Ольга из Белой ветви, ваша очередь. Пойдёмте.

Да ёлки же палки! Я даже не услышала, как отворилась дверь «сейфа». И шагов не услышала, хотя за окружающей обстановкой следила. Дежурный лейб-врач у нас что, на полставки ниндзя работает?

Закрыла дневник, поднялась на ноги. Расправив плечи и ступая как могла твёрдо, шагнула за толстую, многослойную дверь.

И оказалась… кажется, правильным термином будет «ритуальная палата». Как операционная — только ритуальная, да. Огромная лампа, заливавшая всё вокруг ярким светом, была очень похожа. Вместо высокого стола — ровный каменный пол, покрытый многослойным узором.

— Палантин и форменную фибулу снимите. Шнуровку корсета ослабьте. Артефакт, полученный при инициации, можно оставить. На вас есть зачарования, которые выполнены не членами семьи? Или не были ими лично, из рук в руки, подарены?

— Защита на платье вышита мастером Каариной из Шалгу. В левом рукаве хранятся лицейский дневник, книги, учебные артефакты.

— Расширение пространства тоже сделано Шалгу?

— Нет. Рукава вышивала моя мать, Айли из Чёрного камня.

— Тогда можно оставить. Регалии лицеистки в них же и уберите. Становитесь в центр. Лицом на север, да, прямо напротив меня.

Старейшина Адигор стоял на одном из лучей начертанной на полу фигуры и быстро, но внимательно читал листы в кожаной папке. Кажется, изучал моё личное дело. Вот бы тоже в него заглянуть, а?

— Постарайтесь расслабиться и думать о своей семье — тех её членах, что вызывают родственные, тёплые чувства. Больше ничего от вас в этом ритуале не требуется. Стойте, не двигайтесь, думайте о близких людях.

Адигор захлопнул папку, не глядя перебросил её ассистенту. Посмотрел мне прямо в глаза. И начал речитатив.

Больше всего это, честно говоря, напоминало горловое шаманское пение. Что-то, навевающее образы лютого холода, белого снега, бега собачьей упряжки. Кто-то вычерчивал углем на плоской сушёной рыбе цепочку знаков, и я всё пыталась их прочитать, но не получалось.

В руках целителя не было бубна, но ритм быстрых ударов ощущался всем телом. Не сразу получилось понять: так бьётся сердце. Старейшина пел, и я не столько слышала, сколько чуяла, как вплетается в песню мои имена. Не Ольха — это, тайное, знали только родители, и называть его ради каких-то сомнительных ритуалов я не собиралась. Нет, Адигор звал дочь Бориса из Белой ветви, дочь Айли из Чёрного камня, звал деву Ольгу — причём звал он не напрямую, а будто бы сквозь меня.

И да. Ощущать этот зов было странно.

Под черепом, где-то там, в глубине, будто бы поднимались волны щекотки. Словно мозг мой был котлом на огне и вот-вот грозился вскипеть. Формировались где-то там, на толстом прогреваемом дне, пузырьки воздуха и стремительно поднимались наверх, заставляя поверхность бурлить и пениться.

Проблема в том, что никаким котлом мозг мой не был! И варить в нём ничего было нельзя! Акх! Да меня ж сейчас просто стошнит. Прямо на расцветающие объёмными, голографическими узорами плиты.

Голос старейшины взмыл оглушительным рокотом. Грянул в крещендо, звоном отдаваясь в крови: Ольга! Ольга! Ольга из Змиевичей, избранная Холодной Водой! Имя гремело под сводами, и что-то во мне эхом пело в ответ. Глубоко, оглушающе, чётко.

Тишина, когда она наступила, была неожиданной и какой-то бессмысленной, что ли. Очень пустой.

Меня шатало. Перед глазами всё расплывалось. Где-то раздавались слова, но я не понимала их смысл, просто повиновалась. Неуверенно вышла за границы рисунка, позволила человеку в чёрном подхватить под локоть, почти волоком потащить куда-то наружу.

Ещё одна толстая, сплющенная из слоистого металлического пирога дверь. Просторная, полная света палата с рядами огороженных ширмами коек. На одной из них, сунув голову под подушку и повернувшись к окружающему миру задом, лежал Михаил. При нашем появлении даже не шелохнулся.

Меня подвели к соседней кровати, усадили. Я какое-то время бессмысленно пялилась в залитое светом пространство, потом задёргалась, заозиралась. Горшок, вазу, что-нибудь… Под нос сунули низкую урну, и я с облегчением опустошила желудок. Правда, он и так был пустой. Рвало меня желчью.

Дали продышаться. Напоили свежей водой. Подождали, пока снова вырвет. Уложили, укутали в одеяло. Оставили в тишине.

Я лежала, невидяще глядя на белую ткань ширмы. Существовала. Дышала. Внутри было странно и гулко. Точно вместо отсутствовавших сейчас в голове мыслей перекликались эхом далёкие, неясные голоса. Говорили, смеялись, плакали и кричали от боли. Настойчиво пытались что-то мне рассказать, спорили, сливались в неразборчивый гул. Постепенно замолкли.

Я ещё полежала немного, уткнувшись лицом в подушку. Затем вздохнула, неохотно села на смятой постели. На тумбочке у кровати стоял графин с водой и стакан. Я выпила один, другой. На середине третьего оторвалась от живительной влаги и отдышалась.

Судя по циферблату, что висел над входом в палату, пролежала я здесь действительно около пары часов. Кровать, где раньше видела Мишку, оказалась пустой. А вот Лида с Димой лежали за соседними ширмами, завёрнутые в одеяла, и признаков жизни не проявляли.

Ладно, у меня тут, похоже, образовалось чуть ли не полдня свободного времени. Надо с толком его использовать.

Достала ежедневник, посмотрела ещё раз на часы. У Сеньи и Сони сейчас шли занятия, дожидаться их окончания я не видела смысла. Написала на странице заметку, что сегодня отправлюсь пораньше домой. Коснулась строк кончиком пальца, вливая силу и отправляя письмо адресатам. Чернила медленно выцвели исчезая. Напоследок полыхнули, показывая, что сообщение благополучно доставлено.

Перед выходом я коснулась мыслью зачарованных шнуров, затянула их, приводя в порядок корсет. Достала из рукава синий с серебром палантин и с каким-то кошачьим, тягучим наслажденьем закуталась. Честно говоря, широченный, тёплый форменный шарф в кои-то веки оказался уместен: меня, похоже, знобило. Бросив последний взгляд на ребят, покинула пустую палату.

Мысли были заняты дорогой до гавани: честно говоря, бродить в одиночестве по уединённым дорожкам мне не хотелось. Надо как-нибудь быстренько проскочить, пока все ещё на уроках…

Сразу за дверью сидела, даже на жёсткой скамье привычно держа идеально прямую осанку, Айли из Чёрного камня. В кремовой далматике с золотыми узорами, в богато расшитом плаще, с косами, перевитыми жемчугом и светлой короной уложенными вокруг головы. Ожидая пациента в приёмном покое амбулатории, она выглядела, точно царица, принимающая послов в дворцовых палатах. Властной, далёкой — и просто нереально красивой.

— Здравствуй, родная, — повернулась ко мне моя мама. И улыбнулась.