«Одна песня» бежала по волнам легко, даже игриво, словно радовалась, ощутив на штурвале правильные, нужные руки. Мама, управляя собственной погребальной ло́дьей, щурилась почти по-кошачьи.

Я сходу, пока не забыла, уточнила пару вопросов. Действительно ли Айли просила Сенью приглядеть за мной? Да, просила. И даже приказывала. За жизнь мою старшеклассница Шалгу отвечает собственной шкурой, но девица эта себе на уме, полностью ей доверять, конечно, не стоит. И я правда могу дружить с Софьей Унтовой? Да, Ольха моя, можешь конечно. Зачем, как ты думаешь, вас в первый же день свели вместе?

Глянув мельком в окно, я отметила, что курс лодьи лежит не в открытые воды, а, напротив, свернул к многочисленным островам и протоком стольного града Алтоги.

— Мы не плывём домой? — спросила я с любопытством.

— Нет, Ольха моя, — благосклонно кивнула мама. — Мне кажется, пришло время показать тебе столицу Края Холодных озёр. Не беспокойся, экскурсий и званых приёмов сегодня не будет. Заглянем в банк, а потом просто поужинаем в тихом месте. Посмотришь с высоты Молчаливой башни на город — и сразу домой. Тебе сегодня нужно как следует выспаться.

Я, слыша эти слова, невольно почувствовала предвкушенье. Дивный город, что каждый день столь таинственно проплывал за бортом, набережными и мостами своими манил просто необычайно. Ну и кушать хотелось, это тоже надо признать. С утра маковой росинки во рту не держала.

«Одна песня» нырнула в проток. Прошла между выступающим мысом, по скалам которого спускались к волнам ступени, и островом, что увенчан был сказочным замком. Крыша и башенки полыхали на солнце ярко-огненной медью. Красиво.

Лодья запетляла в извилистых узких заливах. С двух сторон поднимались причалы, улицы, стены домов. Изгибались над головой высокие горбатые мостики. Наконец судно пристало к берегу — в закрытой бухте, бывшей, кажется, чьим-то частным владением.

Мы поднялись по винтовой лестнице, что отлита была из ажурного чугуна. Нырнули в неприметные двери и тут же оказались в огромном, очень торжественном зале. Чем-то это неуловимо напоминало своды вокзала. Или, может, метро: колонны из хрусталя, серебряные орнаменты — и деловито спешащие люди. Нас с мамой, что характерно, в упор не замечающие.

— Добро пожаловать в центральное отделение Ремесленного банка в граде Алтога, — тихо сказала Айли. — Важно, чтоб ты знала, как попасть сюда, если меня вдруг не окажется рядом. Подойди к любому клерку, назови имя — и получишь доступ к личным счетам. Но, самое важное — здесь ты всегда сможешь попросить о встрече с Илян. Или просто спуститься в Храм-под-Рекой, никого не ставя в известность.

Она подошла к декоративной решётке и прижала кольцо-печать к спрятанному среди золочёных завитков углублению. Где-то в глубине лязгнул механизм, створки плавно поползли в стороны. За ними оказалась уже знакомая мне круглая кабина антикварного лифта. Очень богато украшенная. Вот просто очень. Я аж прищурилась, опасаясь ослепнуть от золотого и самоцветного великолепия.

Мы зашли внутрь, дождались, пока старинная конструкция неспешно двинулась вниз, и лишь тогда мама снова заговорила:

— Ты имеешь право спуститься к Илян в любое время дня или ночи; однако, есть право, а есть и обычная вежливость. Дурной тон — ввалиться в гости, не предупредив Хозяйку о грядущем визите. Письмо можно передать, выслав конверт на имя банка и запечатав его подаренной тебе сигной.

Я коснулась старинной булавки, на которую помимо золотой ветви ольхи нанизана была ещё и маленькая ажурная печать с вписанной в сложный узор буквой «И». Молча кивнула.

— Также, в самом крайнем случае, ты можешь приплыть в Храм-под-Рекой на борту «Одной песни». Дорогу лодья точно найдёт, но не факт, что после её так же просто отпустят обратно. Илян по природе своей — страстный коллекционер, пред столь уникальной диковинкой может не устоять. Посему, лучше не вводить золотую нашу подругу во искушение, и спускаться к ней в гости ножками, по старинке. Согласна?

— Да, мама.

Лифт, в какой-то момент умудрившийся набрать немалый разгон, плавно замедлился, затем вовсе остановился. Витая решётка скользнула в сторону, открывая влажный полумрак огромнейшей, наполовину затопленной древней базилики. Уходящие во тьму ряды колонн, высокие своды, чугунный настил над водой. Шаги наши гулко отдавались в пространстве, и время от времени падали на кожу крупные холодные капли.

— Мы ненадолго, — заметила Айли, толкая тяжёлые двери. — Поздороваемся, проявим вежливость…

— … притащим на хвосте разъярённого конунга, пожжём всё вокруг, разгромим чужие чертоги, — склочным тоном продолжил перечисления женский голос. — Твои представления о вежливости, Айли, устарели и явно требуют пересмотра!

Полыхающая чешуя заслонила весь мир. Змея, столь огромная, что, казалось, кольца её были и стенами, и потолком, и стремительными неверными водами — развернулась. Полыхнули тьмой злые глаза, пробежали молнии по чешуе, по бескрайним, неощутимым, точно небо, невидимым крыльям. Золотая Илян, Хозяйка Храма-под-Рекой в чертогах своих была владычицей, почитай, всемогущей, и оскал её сейчас казался безмерно далёк от любого вежества и гостеприимства.

«Мама, сделай что-нибудь. Она же нас просто сожрёт!»

Мама молчала.

А Илян собрала весь свой праведный гнев и сжала его до крайних пределов. Сконцентрировала ядовитую ярость древней змеи, воплотила её в хрупкой на вид человеческой оболочке. Встала перед нами, недобро хмурясь.

Сегодня вместо роскоши и пурпура императорских мантий одета она была по-походному: накидка поверх лёгкой кольчуги, юбка с разрезами по бокам, высокие сапоги. Волосы сурово заплетены и скрыты под шапкой, у пояса короткий меч, через плечо перекинуто тяжеловатое для этого тела копьё. Прекрасное лицо в неярком свете казалось отлитым из чистого золота, а чёрные очи полыхали отчётливым раздражением.

Я поспешно склонилась перед молодой (и, возможно, голодной) змеёй. Краем глаза отметила, что мама делает то же самое.

— Я виновата, — сказала Айли, — и молю…

— Да-да-да, — перебила Илян. — Ты пришла, ты прикрылась будущим дочери, как щитом, я погневалась и смягчилась, переходим к следующему пункту программы.

— Госпожа…

— У нас обеих не так много времени. К делу, Айли.

Мама выпрямилась:

— Ухожу в рейд. Осень, нечисть, нежить и обострение хитроумности. Надо, чтобы ребёнок не остался совсем без прикрытия.

— Пригляжу, — поджала губы Илян. — Что-то конкретное?

— Нет. Только общие шевеления, — мама заметно поколебалась, но всё же продолжила. — Им начали будить память крови. Возможны… последствия.

— Ха! — Илян окинула меня чёрным взглядом: пристально, будто пронзая насквозь. — Вижу, да. «Последствия» зреют давно: как ни прячь, рано или поздно знание на свободу вырвется. С другой стороны: почему обязательно в ней? Хочешь, запечатаю девочке кровь? По-настоящему, так что никто уже не дозовётся?

— Нет!

— Ей это поможет.

— Гильотина вообще отлично помогает от головной боли. И тем не менее.

— Ну, смотри. Наследие твоё, «последствия» тоже будут твои.

— В том всё и дело…

Илян прекратила говорить с мамой и всё внимание сосредоточила только на мне. Хмыкнула чему-то, едва заметно своим мыслям кивнула. Раскосые очи её, строением и формой вроде вполне человеческие, казались провалом в бездонную тьму. Змея раздражённо, немного устало вздохнула:

— Дитя, помни, что самое ценное в тебе — ты сама. Если сомнения в этом станут в какой-то момент неодолимыми, приходи. Помогу.

И, резко развернувшись и перехватив поудобней копьё, золотым вихрем растаяла меж рядами высоких колонн. Мы остались в гулком пустом пространстве, что разбивалось лишь тихим журчанием воды и выступающими из неё тут и там силуэтами окаменевших фигур. Аудиенция определённо подошла к завершению.

Мама, сжав жёсткие пальцы у меня на предплечье, поспешила в сторону выхода. В лифте я попыталась спросить:

— Что?..

— Во время прошлой встречи я немного не рассчитала, и Илян пришлось принять удар на себя. Рабочий момент. Она всё понимает, но и на шею сесть не позволит. Учти на будущее.

— А вот?..

— То, что она в конце сказала, запомни. Если станет совсем невмоготу, приходи. Собственно, для того тебя Илян и представили: чтобы и этот выбор был тоже.

Но в чём бы сей «выбор» ни заключался, приемлемым Айли из Чёрного камня его не считала. Это я тоже постаралась запомнить.

Мы вынырнули из тихого банковского полумрака в неожиданно тёплый сентябрьский день. Я несколько оживилась, завертела головой, разглядывая до сих пор остававшийся запретным город. Широкая, открытая набережная, так непохожая на строгий ленинградский гранит. Каменная мозаика под ногами, ступени к воде, покачивающиеся в воздухе кедровые ветви. Мама совсем чуть-чуть прошла вдоль причала и свернула к лестнице увитого девичьим виноградом особняка.

Широкие листья по осени отливали всеми оттенками багрянца, карабкались по решёткам, по стальным прутьям, по стыкам камней. Ограждали от мира ды́шащей шуршащей завесой. За ней — уютная, защищённая от ветра терраса с потрясающим видом на гавань. Экзотические растения в кадках, негромкая музыка, золотые огни. Прячущиеся тут и там уединённые столики.

Ни гости, проводящие время за беззвучной беседой, ни скользящие меж них официанты на появление наше не реагировали. Видимо, были мы здесь совершенно неинтересны. Или просто невидимы.

Право слово, путешествуя по городу с мамой, я начинала чувствовать себя комитом Валентином. Тоже хотела возмутиться: на самом-то деле я вовсе не призрак! — но своё остроумие придержала. Слишком хорошо помнила: Айли из Чёрного камня нарвалась на смертельную дуэль, гуляя по лавкам именно в стольном граде Алтога. Та минутная небрежность слишком дорого всем обошлась. Повторений не нужно.

С открытой террасы Айли шагнула под тёмные своды. Снова вверх, по торжественной каменной лестнице. Потом ещё одной, и ещё, потом по вовсе уж головоломному серпантину. К концу крутого подъёма ноги начали непритворно болеть, но цель того стоила: настоящая обзорная площадка на вершине высоченной и удачно расположенной башни.

У меня перехватило дыхание. Поначалу показалось: ни стен, ни перил здесь просто нет, крыша парит прямо в воздухе! Лишь приглядевшись, поняла: столбы по углам — будто из хрусталя выточены, само же помещение опоясано по периметру стеклом безупречнейшей чистоты. Я подошла поближе и замерла. Потерялась взглядом и мыслями в раскинувшейся у ног панораме.

Город, одновременно современный и древний. Опоясанный стенами: огромными, серыми, мощными. Я проследила взглядом ряд башен до того места, где последняя, самая массивная их них спускалась прямо к воде. Оглянулась: да, с другой стороны вдалеке виднелась крепость-близнец. Городские укрепления похожи были на гигантскую подкову, что защищали поселение со стороны суши и свободно распахивались навстречу озеру.

Я знала уже об этом мире достаточно, чтоб понять: в ином крае, не имеющем столь полного контроля над водами, стены опоясывали бы город плотным кольцом. Пожалуй, со стороны озера укрепления были бы особенно мощными! Взгляд проследил теряющиеся в голубой дымке стены, спустился ниже, к кварталам, что теснились под защитой могучей этой подковы.

Мощёные улицы и деревянные галереи, ажурные решётки и толстые стены домов, особняки и дворцы, набережные и площади. Единообразия не было: здания строились в разных стилях и, видимо, в разное время. Всплески зелени прятались в основном за стенами внутренних двориков. Причём в отличие от привычных мне парков, здесь высаживать предпочитали хвою: сосны, кедры, чуть тронутые золотом осени лиственницы. А ещё — какие-то совсем не знакомые мне гигантские ели, что взмывали к небесам не хуже иных небоскрёбов. Может, секвойи? Или что-то уникальное для этого мира, очень магическое?

Я проследила взглядом изрезанную, сверху похожую на лабиринт линию берега. Будто на фьорды с высоты полёта птицы смотрю. Может, первая моя догадка оказалась верна, и «Град-что-вырос-над-подобным-морю-озером-Алтога» расположен где-то в шхерах северной Ладоги?

Точнее, колдовского аналога Ладоги. Не в привычном мне — а в чужом, неведомом, дышащем магией мире.

Солнце клонилось к горизонту, заливая сказочный город хрустальным, прозрачным светом. Странно тёплый для осени вечер. В целом, странно тёплая осень.

Я обернулась: на смотровой площадке накрыт был стол на двоих. Айли уже заняла своё место. С улыбкой дожидалась, пока дочка налюбуется редкой красоты и гармонии видом.

Живот, намекая, издал тихую трель. Смутившись, я поспешила к свободному стулу.

— Гостевой «Дом тишины» принадлежит роду Талых Глубин. Славится деликатностью, ненавязчивостью, и главное — умением сохранить произнесённые в этих стенах секреты. Мы можем говорить здесь свободно, Ольга моя. В определённых пределах.

Видно, не особо широких, раз мама использовала внешнее имя. Верь она и правда в сохранение тайны, назвала бы Ольхой. Я кивнула, принимая невысказанное предупреждение, выпрямилась на стуле, с ожиданием посмотрела на маму. Та с улыбкой взяла с подставки свёрнутое в рулон полотенце, начала вытирать руки.

Я, помедлив, сделала то же самое. Ткань оказалась мягкой, влажной и очень горячей. Ещё от неё пахло травами, а волокна были закляты на чистоту. Ха! Удобно.

За спиной никто не стоял, с непрошеными советами не лез и меню не предлагал. После того как мама ритуально коснулась приборов, на столе стали появляться одно за другим блюда из рыбы и гадов морских. И без вездесущей и всепроникающей репы! Отлично!

Я хищным взором окинула предложенный выбор: даже уха из красной рыбы на сливках нашлась. Та самая, которой не случилось угоститься из-за пропущенного обеда. Я решительно взялась за черпак и бухнула себе щедрую порцию. На время окружающий мир будто замер, заслонённый взрывом божественно-пряного вкуса.

Мама молчала, неторопливо угощаясь запечённым угрём. Потом смотрела рассеянно сквозь стеклянные стены, не то любуясь залитым вечерним золотом городом, не то просто не видя его за хороводом собственных мыслей. Дождалась, пока я не перепробую половину из местных кулинарных шедевров, разлила по чашкам облепиховый ароматный напиток и чуть улыбнулась.

— Что ж, Оля. Я так понимаю, обученье твоё продвигается в целом по плану. Сдала первый зачёт и получила доступ к общим занятиям, верно?

— Всё так, мама, — осторожно кивнула я. Пригубила чай, искоса присматриваясь к пирогам. Нет, пожалуй, чуть позже. Сейчас нужно собраться. Приготовиться к разговору.

— Полагаю, у тебя скопилось много вопросов, — мама смотрела серьёзно и пристально, и глаза её были одного оттенка с бездонной синью сентябрьского ясного неба. — Спрашивай. Постараюсь ответить.

Как всегда в такие моменты, вопросов в голове теснилось слишком уж много. Выбрать один не представлялось возможным.

«… убила и сварила в супе…»

Съеденная за вечер рыба колким комом встала в пересохшем вмиг горле. Я сглотнула.

— Тот парень. Из рода Сакар…

— А, этот, — с некоторым удивлением откликнулась мама. — Не знала, что там ещё и ребёнок был. Могла бы никогда не узнать, если б он не напомнил!

От улыбки её по спине волной побежали мурашки. Кажется, зря я ляпнула про Серафима. Как бы с ним… Как бы чего не вышло.

— Что там произошло на самом деле? — как смогла твёрдо, спросила я. — Расскажешь?

— Да обычная там случилась история. Жадный идиот, желающий получить всё и сразу. Красавица в стане врага, подведённая к сердцу рода угроза. Ни меня, ни старейшин слушать господин Сакар не желал. Пришлось провести его через ритуал поглощения, чтоб изнутри, на собственной шкуре прочувствовал истинные планы своей великой «любови». Когда понял самодовольный придурок, к какому краю чуть было не подтолкнул всю семью, тут же мигом переменил все свои убеждения и бросился добивать старых кровников. Ну и мне развод сразу же дал — как теперь понимаю, узнал от зазнобы о существовании сына и сообразил, что жизнь мальчишке я сохранить не позволю. Так и разошлись, слегка поцарапав друг друга бортами. А вот со старейшинами Сакар отношения у меня до сих пор совершенно чудесные. Очень душевные люди. Работать с такими — одно удовольствие. Не иметь с ними вовсе никаких дел — другое.

— То есть, — спросила я, пытаясь найти хоть какой-то смысл в услышанном ужасе, — то есть вся история с котлом и супом — это был такой ритуал? Чтоб добыть из той женщины сведения?

— Разумеется, — легко кивнула Айли. — Если поглотить частицу врага, можно присвоить себе его качества. Храбрость. Ум. Силу. Удачу. Или вот память. Всё тело, конечно, есть было не обязательно, хватило бы глаз или сердца. Но я хотела суженого своего впечатлить. В буквальном смысле — до колик сердечных и до кровавой рвоты. Чтоб понял, наконец, что такое есть Чёрный камень. Почему шутки с нами кончаются плохо. Так что съел разлюбезный муж всё, до конца. И отпустил меня — вместе с приданым.

Я просто не знала, что на это сказать. Вот это — моя мама? Вот эта абсолютно спокойный, заботливый, любящий меня людоед, родом из самых старых, самых чудовищных сказок?

— А по поводу юного Серафима не беспокойся: дома парню уже объяснили, кем на самом деле была его мать. И какие у неё на тайного сына имелись планы. Сакар, конечно, мальчишку толком воспитать не сумел, но старейшины в этой семье своё дело знают. Глупостей натворить не позволят.

Сакары с их заморочками меня сейчас, если честно, волновали лишь постольку-поскольку. Гораздо важнее была мама, что философски грызла креветку, сообщая: да, практикую ритуальный каннибализм. Что тут такого?

И в самом деле, что? Я не понимала даже, что чувствую в свете её откровений. Тем более не знала, что должна делать. Если надо взрослому человеку объяснять, почему других людей есть нельзя, то… то наверное, не надо ничего объяснять. Срочно переводить тему. Срочно!

— Можно ещё спросить? В Лицее всякое болтают. Я не всегда могу даже понять, о чём речь вообще, и было ли там оскорбление.

— Да?

Айли поощрительно улыбнулась. Подняла аккуратно пузатый чайник, разлила по чашкам свежий отвар. Вновь растёкся в воздухе запах облепихи и чабреца. Я вдохнула поглубже и невольно подумала: надо всё-таки попробовать тот пирог. Потянулась к тарелке.

— Вот, например: один придурок назвал меня дочерью Владивода. И не уколоть ведь пытался, не врал, а действительно так и думал. Почему? Это эвфемизм какой-то? Или парень просто на голову скорбный?

— А! Здесь всё просто. Я, если на официальный статус смотреть, являюсь наложницей Великого князя. Так что по закону, да. Ты — дочь Владивода и есть.

И вот тут-то я пирожком и подавилась.