Я неспешно брела по парковым тихим дорожкам. За спиной остался главный корпус Лицея. Впереди ждала идеальная чаша внутренней гавани.

И с разумом моим, и с чувствами творилось странное. Как будто сознание отделилось от тела и двигалось чуть в стороне, независимо, отстранённо. Тени от сосновых стволов удлинились, всё вокруг было окрашено в золотистые оттенки заката.

За бесконечный сегодняшний день я дюжины раз погибала в зубах и щупальцах самых разных чудовищ. Забыть хоть одного из этих диковинных монстров — их привычки, методы охоты, слабые точки, приёмы борьбы — мне теперь не грозило.

Очень хотелось бы, да. Но боюсь, уже никогда не забудется.

Высаженная из аккуратных пушистых ёлочек изгородь осталась за спиной. Я оказалась у центральной аллеи, той самой, что вела к беломраморной набережной. Точно почуяв моё приближение, по водам канала скользнула бесшумно «Одна песня». Развернулась, готовясь причалить.

Я застыла, три шага не доходя до воды. С подозрением покосилась на изумрудные волны. Жидкость в каменной чаше была абсолютно прозрачной, и можно было разглядеть мозаику, выстилавшую дно. Что-то геометрическое, похожее на зодиак: круг и танцующие по его краям непонятные знаки. Чисто, в воде ни единой, даже мелкой, безобиднейшей рыбки.

«Одна песня» мягко толкнула бортом стену из мрамора, в нетерпении плеснула парусом. Заставить себя сделать последние шаги я не могла. В голове теснились жуткие твари, что жили в местных протоках и омутах. Большинство из них было засадными хищниками. Или охотились стаями.

За спиной прошуршало. Будто кто-то чиркнул ногой по плитам дорожки: громко и демонстративно, чтобы услышали. Удивительно, как угроза реальная мигом прочищает мозги от всех угроз мнимых. Я танцующе сделала шаг вперёд — к воде, к защите волшебного своего корабля — и развернулась.

В паре метров за спиной стоял высокий, с мощной фигурой парень, вида самого что ни на есть экзотичного. Я уже видела его на торжественной линейке: здоровяк выделялся в рядах выпускников тем, что одет был в длинную юбку, а также отдельные элементы доспеха. С тех пор форменный плащ он где-то успел потерять, и теперь вовсе поражал видом обнажённого торса. Даже кубики пресса можно было в подробностях пересчитать — с физкультурой господин лицеист явно знаком был не понаслышке.

Шею и ключицы его закрывало широкое ожерелье, из красной меди, со сложным орнаментом. Хорошо накачанные руки от запястий до локтя окованы были тяжёлыми наручами. К которым, если не глаза меня не обманывали, крепились ещё и сложной формы рукояти мечей. Только рукояти — но если лезвий я разглядеть не могла, это не значит, что их там не было. Поверх бёдер спускалась юбка: широкая, из расшитой медными узорами кожи. Выглядывавшие из-под подола ноги обуты были в массивные, украшенные закатной чеканкой поножи.

Десятки чёрных косичек, смуглая кожа, горящий взгляд. Весь образ будил мысли о древних цивилизациях и старых обычаях. Не Египет даже, а, может, мифические Двуречье и Вавилон. Пески, зиккураты, ступенчатые пирамиды. Что-то такое.

— Ольга из Белой ветви, — нараспев произнёс этот странный тип и демонстративно шагнул ко мне ближе, — дочь Айли из Чёрного камня. Услышал, что вы здесь, и вот, решил познакомиться.

Правая ладонь его скользнула вдоль наруча, задержалась на рукояти невидимого меча. Ой, как же нехорошо.

Я вопросительно приподняла брови, мысленно прикидывая пути отступления:

— А вы — это?

— Серафим из рода Сакар, — чуть обозначил поклон неприятель. — Полагаю, вы обо мне слышали.

Вообще-то, нет. Но что это меняло?

— А подсказали вам искать меня здесь?.. — интонацией обозначила я лёгкое любопытство.

— А ведь Белая княжна правильно ставит вопрос, — вмешался внезапно в наш разговор ещё один голос. Сенья Шалгу, соткавшись из неверных вечерних отблесков, шагнула на дорожку ровнёхонько между мной и закаменевшим вдруг Серафимом. Взмахнула полою синей накидки. — Кто же это решил использовать тебя, как очень тупой инструмент? А, Сакаров?

— Не твоё дело, Шалгу, — резко бросил парень, мигом прекратив играть в куртуазность. — Уйди в сторону! Это тебя не касается.

— Попытка совершить столь изысканное самоубийство? Пожалуй, и правда. Что мне до неё?

— Пошла вон! Ты, смесок борейский! Молчи, когда говорят между собой настоящие люди!

Пользуясь тем, что эта парочка отвлеклась на ругань друг с другом, я сделала ещё два аккуратных шага назад. Зависла на самом краю пристани. Теперь, чтобы оказаться на борту «Одной песни», нужно всего лишь расслабить мышцы — и я туда благополучно свалюсь.

— Да ты вообще ничего не понимаешь!

— Так просвети же нас.

Серафим из рода Сакар, точно вспомнив, зачем он сюда заявился, нашёл меня взглядом. Нехорошо, с предвкушеньем оскалился. Сила расходилась от парня сухими, горячими волнами, словно дыхание близкой пустыни.

— Ты, из Чёрного камня, неплохо устроилась, прячась за спиной князей-Владичей. Но думаешь, этого будет довольно? Что никто и не вспомнит, чем ты являешься на самом деле? Айли из Чёрного камня убила мою мать и сварила из неё суп! Ничто не заставит об этом забыть. Слышишь, ты? Ничто и никто! Никакие указы Великого князя!

Что⁈

Какой ещё… суп?

О чём вообще говорит этот ряженый?

Я, судорожно пытаясь сохранить безмятежным лицо, встретила взгляд, пылающий праведным гневом и ослепительной ненавистью. Сделала шаг назад, с облегчением падая в объятия колдовской своей лодьи.

Выражение лица Серафима — да и стоявшей рядом с ним Сеньи — резко переменилось. Я толком не поняла: то ли вдруг стала незримой, то ли погребальный корабль и ступившую на его борт пассажирку они видели как-то иначе и по-другому. Но потрясенье во взглядах отразилось изрядное.

— Я сказала, — тихо припечатала Шалгу, — и ещё повторю: изысканное самоубийство. Сакар, тебя, возможно, ещё до утра вышвырнут из Лицея, но на будущее, послушай совет. Знай свою силу, помни своё место и не пытайся грести вверх по водопаду. Не выплывешь.

И, развернувшись, направилась в глубину Тихого парка. Серафим окинул чашу гавани ещё одним долгим взглядом, возвратил на место рукояти мечей. И побрёл за ней следом. Я, выдохнув, благодарно коснулась покрытого резьбой дерева.

— Спасибо, — прошептала. — Отвези меня поскорее домой. Пожалуйста.

«Одна песня» качнулась под ногами в немом согласии и мягко отошла от причала.

* * *

Дома, в тяжёлом и лишённом магии мире, меня уже ждали. По закрытой и заброшенной пристани неспешно прохаживалась вдоль воды знакомая до боли фигура. Огромная, мощная и смутно напоминавшая о вставшем на задние лапы медведе.

— Папа, — прошептала я и прыгнула на твёрдую землю ещё до того, как «Одна песня», принявшая образ старого баркаса, пришвартовалась к причалу.

Борис Белов поймал меня на руки, подхватил, закружил.

— Всё в порядке? Вернулась?

— Да, папа, — пробормотала я куда-то в могучую грудь. — Я вернулась. Я дома.

Дышать здесь, в душной тяжести энергетически неподъёмного мира, было почти невозможно. Хотелось опуститься на землю и больше уже не вставать. Сила ощущалась далёкой и будто бы сквозь покрывало.

Отец осторожно поставил меня на ноги. Поддержал под локоть, когда те подкосились.

— Прости, — пробормотала я. — Через пару минут привыкну.

— Не спеши, — качнул седой гривой Борис. — Мы никуда не торопимся. Просто дыши.

Я стояла, смотрела на разлитый над водою закат и дышала. А заодно косилась на две подозрительно замершие возле ржавой калитки фигуры.

— Свои, — хмыкнул Борис, заметив моё напряжение. Махнул рукой, приказывая незнакомцам приблизиться. — Это Сергей. И ещё один Сергей, но помладше. С завтрашнего дня они будут провожать тебя по утрам сюда, на причал. А вечером встречать у баркаса и сопровождать до дверей нашей квартиры.

Тут идти-то было всего минут семь, бодрым шагом и того меньше. Но — я промолчала. Вспомнила трёх сомнительных личностей, что не так уж давно пытались перехватить нас с мамой у гаражей. Хотели передать от кого-то папе привет. Видимо, очень сердечный.

Ту нетрезвую и фатально невезучую троицу никто в городе больше не видел. Но не сами же они придумали подработать голубями почтовыми. Могут прилететь и другие «посланники».

— А?..

— Когда вернётся с дачи Галина с мальчиками, они тоже будут выходить на улицу только в сопровождении.

Отлично!

Я с любопытством взглянула на новых телохранителей. «Сергей и Сергей» были чем-то неуловимо похожи. Разного возраста, телосложения, роста. Один откуда-то из южных степей, другой с конопатой рязанской физиономией. Но при этом оба обветренные, поджарые, настороженные. Оба были б уместны не в тихом провинциальном городке, а где-нибудь в пыльных горах, гоняясь за дикими моджахедами.

— Приятно познакомиться, — я вежливо кивнула папиным людям. — Постараюсь не доставлять вам хлопот.

Ноги, кажется, всё же смирились, что теперь им придётся ходить по тяжёлой, недружелюбной к колдовской силе земле. Я выпрямилась и, опираясь на папину руку, под прикрытием пары вооружённых охранников, поковыляла домой.

Лифт в кои-то веки работал, но Борис, как обычно, им пренебрёг. Решительно поднялся на последний этаж, не замечая повисшего на нём моего не столь уж малого веса. На лестничной клетке я с некоторой оторопью наблюдала, как охранники втягиваются в дверь, расположенную напротив нашей квартиры.

— Алла Марковна сдала нам комнату. И кормить парней теперь будет. Ей хоть какие-то деньги, а ребятам дежурить удобней, — объяснил папа и пропустил меня в дом. — Ещё под нами, этажом ниже, поселятся новые люди. У них свои задачи, но тебя в случае нужды тоже прикроют.

Ну, вообще славно. С этим уже можно жить! И не бояться, что братьев похитят прямиком из песочницы. Всё-таки правильный у меня папа. Продуманный.

Первым вопросом продуманного папы было:

— Директором в Лицей кого пригласили?

— Всеволода, старейшину ветви Ворона.

— А неплохо!

— Правда?

— Правда. Пожалуй, даже отлично.

— Но…

Я зашла внутрь, нетерпеливо сбросила обувь. Пробежала по коридору — рядом с ванной были разложены инструменты и шланги: отец явно собрался-таки установить новую стиральную машину. Судя по коробке — какой-то жутко навороченный импорт.

Я метнулась на кухню — там никого. Заглянула в папин кабинет, поднялась по резным деревянным ступеням на второй ярус, а оттуда — в мою личную зачарованную анфиладу.

Мамы не было. Вещей её — немногочисленных, но будто заполняющих собою пространство — на месте не оказалось. И присутствия Валентина, призрачного её напарника из Корпуса стражей грани, я не чуяла. Даже запах в квартире стал будто другим.

У меня подкосились ноги.

— А мама? — спросила, медленно спускаясь по лестнице и цепляясь за перила, точно утопающий за последнюю держащуюся на плаву мачту. — Где она?

Перебиравший на столе документы отец бросил на меня пристальный взгляд.

— Айли дали отпуск на время, когда тебе требовалась поддержка и помощь, — сказал он ровным, никак не отражающим личное отношение тоном. — Сегодня ты официально начала обучение в Лицее, и их с Валентином отозвали на службу. Скорее всего, запрягут сейчас там по полной. Осень и тёмное равноденствие — горячая пора для всех стражей грани.

Я в драматичном отчаянии плюхнулась на ступеньки. Как же так? Ведь я же… Мы даже не попрощались. А теперь — что? Снова расставание на год?

— Вы увидитесь на той стороне, в Алтоге. Скорее всего, весьма скоро, — заметил отец.

Это были хорошие новости. Но прямо сейчас не очень-то помогали.

Борис присмотрелся к выражению моего лица. Властным жестом, без слов указал на кресло сбоку от своего стола. Я неохотно подчинилась, понимая, что сейчас начнётся допрос.

— Что случилось?

Ну, что я говорила.

— В целом, нормально всё, — со вздохом начала свой рассказ. — На учителей посмотрела и на учеников. С девочкой хорошей познакомилась. Надеюсь, подружимся. Группа базовая интересная подобралась. У нас все первые занятия были — и в обозримом будущем будут — по ОБЖ. Ведёт их мастер иллюзий.

— Иллюзий? — скептически поднял брови Борис.

— Наглядно демонстрирует местную флору и фауну. С полным эффектом присутствия. Меня сегодня только щупальцами разрывали раз, наверное, десять. Зачем вашему миру вообще столько чудищ со щупальцами? Ику-Турсо, Ику-Турилас, Ику-Хейни. Крак великий, Крак малый, хоботинцы, потом ещё Мери-Турсас… Как они до сих пор не истребили друг друга, если занимают одну нишу в экосистеме?

Я действительно не понимала. Нет, правда, откуда их столько? И не в океане ведь плавают, а в озёрах и омутах. Да даже в болотах!

— Что расстроило тебя на самом деле?

— Повторяющиеся из раза в раз смерть и беспомощность меня тоже расстроили, — проворчала я. — Очень.

— Ольха.

Вот как он всегда всё знает, а? Я вздохнула.

— Другие ученики говорили всякое-разное. Про тебя. И про маму.

Голова, увенчанная серебром седины, точно княжьим венцом, заинтересованно наклонилась:

— Моей дочери давно уже пришлось узнать, что такое сплетни и что с ними делать. Конкретно: что тебя настолько смутило?

Я замялась, чувствуя себя очень глупо. Но слова буквально рвались из груди, потому, чуть поморщившись, всё же выдавила:

— Один парень, постарше, сказал, что Айли из Чёрного камня сварила из его матери суп. Он был очень расстроен.

— А, это, — облегчённо откинулся в своём кресле Борис. — Не думал, что у той женщины ещё и ребёнок остался. Досадно.

Что?

Нет, простите, что он сказал?

— Это правда? — слабым голосом уточнила я.

Папа пожал могучими своими плечами.

— Я ту историю знаю плохо и только по рассказам твоей матери. Так что уточни лучше у неё при встрече. Если коротко: когда Айли была молода, её выдали замуж за кого-то из союзников Чёрного камня. Жених ради такой невесты много всего вынужден был пообещать. В том числе — не брать наложниц. И что ты думаешь? Свадебные подношения ещё не успели остыть, а умник этот уже притащил в дом любовницу. Поставил перед юной женой и давай клясться, что, мол, женщина эта будет ей верной сестрой, никак положению законной супруги не угрожает и вообще, с сего дня находится в полной её, несравненной Айли, власти. Мама твоя кивнула, сказала: «Услышано». После этого находящуюся «в полной власти» наложницу сварила в котле, а мужа заставила всё, до последней ложечки, съесть. Действовала она в рамках закона, со старейшинами рода нашла общий язык, даже виры за убийство назначено не было. Но муж по итогам случившегося предпочёл развестись. Почему-то. Даже странно: столько сил человек положил, дабы породниться с Чёрным камнем, и как будто не понимал, что это родство означает. Маму твою он тогда отпустил, всё приданое ей вернул, отступные ещё сверху добавил. Вот такая поучительная вышла история.

Я сидела, полностью оглушённая, и ни одной связной мысли в голове моей не было.

— И ты знал? — услышала, будто издалека, собственный голос. — Знал, когда женился на маме?

— Конечно. Айли сама же и рассказала — перед тем, как принять моё предложение. Предельно ясно озвучила, что никаких других женщин в семье не потерпит. Я согласился.

— И когда ты расстался с мамой и женился на Галке, что, существовала опасность?..

— Да она и сейчас не исчезла, — вновь пожал могучими плечами товарищ Белов. Встретил мой совершенно шокированный, и, наверное, наполовину безумный взгляд. — Ольха. Остановись. Выдохни. И подумай. Мама твоя — не маньяк и не психопат. Пачкать руки ей удовольствия не доставляет. Тот случай был не про ревность — он вообще не про эмоции, а про выживание. И репутацию. Как только сыпавший клятвами новобрачный притащил в семью любовницу с сильной кровью, Айли стало понятно, что из дома его надо бежать. Причём делать это на своих условиях. Чтобы всем, навсегда стало ясно: с ней так поступать нельзя. Никому. Никогда. С ней — нельзя. И всё у Айли получилось. Думаешь, Великий князь отпустил бы её из дворца, если б не шлейф подобных историй? Да и я, не будь в курсе случившегося, мог бы в браке вести себя по-другому.

Он милосердно не стал уточнять, как именно мог себя повести.

Я пыталась как-то примерить услышанное на свою маму — и не могла. Жутковатая какая-то драма в самых худших традициях древних эпосов. Прям, Медея Кировского уезда, и только. Совершенно не похоже на весёлую, рассудительную Айли Белову.

Обхватила себя за плечи. Меня знобило.

— Как ты решился, — хрипло спросила, — привести в наш дом Галку?

— Её имя — Галина. Дочь, это мать твоих братьев, изволь проявлять уважение!

Я передёрнула в пренебреженье плечами и требовательно на него посмотрела. Борис пару секунд ещё давил меня взглядом, затем с отчётливой иронией хмыкнул.

— Ещё раз повторю: упирается всё в репутацию. Славу. В то, как выглядим мы в глазах белого света. Айли из Чёрного камня гнев свой понапрасну не тратит, и ей в высшей степени наплевать, о чём там судачат кумушки у подъезда. Вот сплетни в Озёрном пределе, в тех кругах, чьё мнение что-то решает — дело иное. Там, однако, о моём существовании просто не знали. Мы тихо, никого не ставя в известность, поженились по местным обрядам. Так же тихо потом согласились, что больше быть вместе не можем. Я всё с ней проговорил, бумаги оформил. И лишь после позволил себе начать что-то с Галиной.

Репутация. Слава. Мнение белого света.

Непроизнесённым осталось: уж теперь-то, после моего появления, о существовании княжича Белой ветви Бориса все вспомнили. Если кто-то там, в другом мире, решит сделать из маминой личной жизни проблему…

А ведь могут. Что им помешает?

(В той древней трагедии, если подумать, Медея мстила не только новой невесте Ясона. Нет, она обратила свой гнев на его сыновей…)

Мама проводила для галчат все значимые ритуалы. Мама знала истинные их имена. Она могла… Да что угодно, пожалуй, могла. Остановить, или как-либо ограничить её силу, было некому.

— Папа, — я едва протолкнула слова через ставшее вдруг горячим и непослушным горло. — Пап, как ты вообще…

— Ольха. Успокойся, — вот теперь в его голосе звучал холод и, пожалуй что, раздражение. — Я знал, кого беру в жёны. И знал, с кем развожусь. Меня всё устраивает.

Спрашивать о том, устраивает ли всё Галку, было бессмысленно. Да и, если честно, не особо мне интересно.

— И подумай, пожалуйста, вот над чем. Репутация, о которой мы сейчас говорим, принадлежит не одной твоей маме. Отблеск чести и славы, сколь угодно сомнительный, падает на всю семью целиком. Это коснулось племянниц и сестёр Айли, очертило их судьбы, определило предел допустимого, отношение к ним в новых семьях после замужества. И репутация эта накрывает своим плащом и тебя. Без слов говорит: с тобой так нельзя. Никому. Никогда. С тобой — не позволено.

О! Ну, это. Наверно. Неплохо?

Я сидела, придавленная новым знанием, и пыталась осмыслить, какие ещё неизвестные грани прячут сделанные сегодня открытия. Сильно выбило из колеи то, сколь неожиданным оказалось появление Серафима Сакарова. О кровной мести и коварных врагах мне рассказывали, заставляли учить имена и родовые приметы, к встрече с ними готовили. А вот об этой истории… У меня вообще сложилось впечатление, что родители о ней честно забыли. Потому что была она для них просто — не важна.

Тревожные размышления о котлах и насильно скормленном супе нарушила трель пустого желудка. Я застыла в ужасе, а отец только хмыкнул. Поднял на ноги и погнал наверх, переодеваться для ужина.

В этот самый момент от сумки, брошенной на перилах, скакнула искра. И больно ужалила меня пониже спины.

— Ай!

— Кажется, — с усмешкой заметил Борис, — кому-то дали на этот вечер задание на дом.

— Ну да, — ошарашенно ответила я. — Кое-что прочитать надо. Литература у меня есть, мама давно уже всё купила. Ой!

И дня не прошло, а зачарованный дневник успел сильно меня утомить. Сердце-вещун подсказывало: с книжонкой этой, зело полезной, мы не поладим!

Под раскатистый папин смех я запрыгала по ступеням, осознанным усилием воли выбросив из мыслей всё, кроме поиска необходимых учебников.

Ну, и ужина.