В глазах двоилось. Взваленный на плечи груз давил не столько тяжестью, сколько едким, неподъёмным страхом. Я упорно переставлял ноги: излом за изломом, поворот за поворотом, шаг за шагом. А в голове безжалостно отщёлкивало часы и минуты.

Зев пещеры расширился, из узкого наклонного тоннеля превращаясь в сравнительно просторный, заросший сталактитами зал.

Нет, не успеем.

Я остановился, с закрытыми глазами постарался «почуять» пещеру, будто изучая поле грядущего боя. Нужно было найти нишу. В идеале — повыше и в стороне, чтоб смягчить удар, не оказаться прямо на пути рвущегося по тоннелю потока. И подальше от всех этих каменных сосулек: потому что их первой волной точно смоет к шишевой бабушке! Не хватало ещё, чтобы в дополнение к воде, осколкам и грязи в голову летел каменюка весом с полтора меня плюс доспехи.

Подходящую выемку удалось найти быстро: высоко, чуть справа от входа. Если повезёт, там образуется воздушный карман. Можно будет пересидеть первый удар волны и самое буйство стихии.

Я достал из ножен пару крепких рабочих кинжалов. Тряхнул руками, пропуская силу от плеч — через кисти — в металл. Вонзил правое лезвие глубоко в камень, подтянулся. Нащупал носком сапога трещину, как-то зацепился, использовал ногу в качестве рычага, чтоб подняться повыше. Левое лезвие, закрепиться, подтянуться. Неудобно привязанный на спине вес крал равновесие и грозил опрокинуть вниз. Дальше. Здесь не так и высоко. Справлюсь.

Карабкаясь по отвесной стене вверх, принюхивался, пытаясь почуять опасность заранее. Вся окрестная живность, сделавшая дорогу сюда поистине незабываемой, давно разбежалась. Тоже чуяли, гады, дрожь горы и рёв подземного моря! Поспешили убраться, покуда могут. К сожалению, не все здешние обитатели так уж подвижны. Растения кое-какие, слизни и мхи от погибели удрать в любом случае не способны. А вот поохотиться, да как следует подкрепиться перед бесславной кончиной — очень даже в их духе. Ниша, облюбованная мной для приюта, здорово напоминала логово засадного хищника. Над выходом из лабиринта, и при этом немножечко сбоку: на добычу бросаться сверху, наверное, очень удобно. Не факт, что хозяин этой уютной берлоги соизволил её благополучно покинуть…

Повезло. Выстеленная мягкими волокнами щель действительно была свободна. И расположена даже лучше, чем казалось снизу. Повезло. Повезло. Должно же нам было хоть раз сегодня свезти, правда?

Я парой движений ослабил узлы и осторожно опустил свою ношу на камень. Всё это время вслушивался тревожно в слабые признаки жизни и знал, что дыхание есть и сердце бьётся ровно и мерно. Тем не менее, прижал пальцы к ямке под шеей, нащупал пульс. Жив. Жив и даже стабилен.

Перестроившиеся для тьмы глаза в слабом отблеске пещерных грибов и лишайников, уловить могли лишь общий контур лица. Бледный овал, наполовину скрытый коркой запёкшейся крови. Удар пришёлся вскользь по черепу, и, как это обычно бывает с ранами головы, выглядел жутко. Но кости вроде бы целы, и мозги наружу не вытекли. Вьюн всё ещё жил. В сознание только приходить не желал, сколько ни вливай в него силы.

А я, защитник самозванный, кусок идиота, бездарь самонадеянный, в исцелении не понимал ни-че-го!

Стены вокруг мелко и противно так застонали. Казалось, из глубины горы поднимается медленный, мучительный крик. Счёт шёл уже на секунды.

Я вновь прислонил к себе безвольное тело, на сей раз — спереди, грудь к груди. Вьюн за последние месяцы сильно вытянулся, почти сравнялся со мной в росте, но всё ещё оставался слишком худым и по-мальчишески тонким в кости. Сейчас это было кстати. Я закрепил ремни и верёвки, стягивая из морских узлов надёжную люльку. Вот, теперь руки свободны, а положение груза контролировать будет проще.

Затянул проход у себя за спиной щитом: таким мощным, какой только мог сейчас выдать. Вжался в нишу, закрывая тело брата своим, положил ему ладонь на затылок, чтобы смягчить, если что, удар о скалы. Волосы Вьюна были жёсткими от запёкшейся крови.

Первая волна ворвалась в пещеру, словно таран. Потолок содрогнулся. Река вырвалась на открытое пространство, будто бешеный пёс, заметалась от стены к стене, швыряя валуны, щебень, тела, острые льдины.

Я подумал, очень отчётливо: «Всё. Это конец».

Здесь же рухнет всё сейчас, погребёт нас с Вьюном под собою! Но волна нащупала выходы с другой стороны и бездумно ринулась дальше. Давленье ослабло. Вода стремительно прибывала, заполняя всё свободное пространство. Воздух отступал: в щели на потолке, в трещины, в небольшие карманы. Неужели всю пещеру затопит? Нам бы чуть-чуть переждать. Дать безумству потока хоть немного времени успокоиться, отстояться. Обернуться пусть и бурным, но обычным теченьем.

Вода почти уже дошла до давшего нам приют гнезда. И… замедлилась. Всё ещё бурлила, всё поднималась, но стало ясно: какая-то фора всё-таки будет. Этого хватит. Должно хватить. Выбора, собственно, особого не просматривалось.

Я принялся размеренно дышать, постепенно погружаясь в транс. Когда пенящиеся грязные волны коснулись сапог — всей сутью своей потянулся навстречу. Постарался сделать их моими, раствориться в них и стать неразрывной частью. Ощутить изгибы и водовороты пути. Ту петляющую по подземным дорогам тропу, что вела навстречу воздуху, свободе и свету.

И вроде что-то даже у меня получилось. Смутный отклик, тянущаяся сквозь лабиринт нить, на другом конце которой ощущалось ясное прикосновение солнца.

Вода поднялась уже до колен. Накатывающие время от времени новые волны грозили расплющить о стены.

— А ведь будь ты в порядке — вообще не было бы проблем, — унылым тоном сообщил я обмякшему в объятьях Вьюну. — Поток вынес бы нас на поверхность, почтительно и осторожно. Ну вот как можно было так нелепо подставиться, а? И зачем ты вообще полез выручать? Как будто я не смог бы выбраться сам! Ну, серьёзно, Вьюн! В первый раз, что ли?

Река плеснула по бёдрам — и была она, как положено подземным потоком, просто жутко холодной. Я невольно дёрнулся, всё так же бережно баюкая в ладонях окровавленный затылок брата.

— Я, конечно, близок к воде, но всё почему-то не тем и не так. Вечно с этой стихией какие-то превращения и непонятки…

Уровень вод поднялся уже до груди. Взбрыком течения швырнуло о стену внушительный, с лошадиную голову камень.

— В общем, ты говорил тогда, что утонуть больше не сможешь, даже если захочешь того, даже если совсем обессилишь, — я расслабился, старясь дышать часто и глубоко, — Надеюсь, брат, это не было пустой похвальбой. Потому что поддерживать для нас воздушный пузырь и одновременно управлять текущей водой моих талантов не хватит. Да-да, знаю, что больше надо было тренироваться. Какой ты зануда всё-таки Вьюн! Хотя лучше б, конечно, занудствовал не так молчаливо…

Ледяное и тёмное плеснуло у самых губ. Я улыбнулся как мог успокаивающе:

— Ну что, братец? Погнали!

Я рывком погрузился в поток и стал потоком. Ринулся, обгоняя осколки и камни, танцуя между стремительных вихрей. Первым испытанием было не поддаться теченью и не позволить утащить себя в самый бурный и самый близкий проход. За ним уже через несколько поворотов пол резко проваливался вниз — и вода, конечно же, радостно стремилась туда, где поглубже. Но нам нужно было к свету и солнцу, а это означало ответвление слева. Я, оттолкнувшись изо всех сил от стены, выгребал к желанной протоке. Вьюн, прицепленный надёжно к груди, бескостно дремал. Когда нас швырнуло в проём, я едва успел извернуться и принять удар на плечо, страхуя беззащитного брата.

Протащило вперёд. Швырнуло влево и вверх. Оттолкнуться, ещё раз, сгруппироваться, быть движением, быть самой безумной быстриной! Скорее, скорее, набрать скорость — туда, где ожидает второе испытание: режущие только что проложенное русло камни. Спускающиеся с потолка колонны были снесены начальной волной, но на месте их остались зазубренные, острые сколы. Протанцевать меж ними, придерживая одной рукой брата, и не напороться нигде ни бедром, ни спиной — это ль не испытанье на ловкость!

А потом чутьё подсказало: впереди мёрзлым зеркалом ощерился лёд. Кусок стылой, глубинной стужи притащило теченьем, и теперь эта серая глыба почти закупорила нужный нам поворот! Я вытянул руку, собирая всю силу и готовясь снести преграду одним безумным ударом…

Запястье перехватило сильной, смуглой ладонью. Вторая плотно сцапала ворот.

— Пожалуй, довольно, — сказал Хозяин Хладных Вод.

И выдернул меня из потока, как тонущего котёнка: за шкирку.

— Этот дурень мне и в первый раз чуть проход в Чертог не разнёс, — поморщился Каас и одёрнул рукав. Показалось, или мелькнул под золотым шитьём тонкий ободок серых шелковых нитей? — не будем повторять столь сомнительный опыт.

Я стояла, мокрая и дрожащая, совершенно неспособная мыслить хоть сколько-то связно. Вокруг изгибались, красуясь богатством узоров, своды и стены из змеиного камня. Разбегались золотые прожилки, рельефами чёрной бронзы темнели створки дверей, кружили вокруг владыки потоки силы и света.

Чертоги. Я в подгорных чертогах Хозяина Холодной Воды. И сам он рядом. Смотрит насмешливо и чуть раздражённо. Лёгкий стан, молодое, не знавшее забот и печалей лицо — на вид лет шестнадцать. Смуглая кожа, брови вразлёт, перевитые алым и солнечным янтарём косы. И глаза — как провалы в самый тёмный, самый бездонный колодец.

Каас. Я вспомнила. Я испугалась.

Древний то ли бог, то ли змий, фыркнул и демонстративно нахмурился:

— Так не пойдёт. Давай-ка, прими подарок от бабули Аалз. Приведи свой разум и чувства в порядок.

И ткнул кончиком смуглых пальцев точно мне в лоб. Глаза распахнулись в возмущении. Я села рывком на постели.

Чёрные. Ногти Кааса были выкрашены в чёрный матовый лак. Причём именно выкрашены: я не сомневалась, что на деле когти его выглядят совсем по-другому.

— Госпожа? — ширма, загораживающая постель, резко сдвинулась в сторону. — Вы очнулись, прекрасно. Можете назвать своё имя?

Вопрос был с подвохом. Я из-под ресниц бросила взгляд вокруг. Светлые стены лицейской амбулатории, здорово. Почти дом родной, здесь я проводила едва ли не больше времени, чем в общежитиях.

Или проводил.

Или не я.

Пропади оно пропадом!

— Госпожа?

— Ольга, — хрипло каркнула я. — Ольга, дочь княжича Бориса из Белой ветви и Айли из Чёрного камня. А вы — лейб-медик Хеду, прикреплены к нашей учебной группе личным приказом Великого князя. Вас не было в зале во время моего с княжичем Пламенным боя. Почему?

Лучшая защита — всегда нападение. И вопросы здесь буду задавать я, а не мне. Так оно удобней будет. И со всех сторон безопасней.

Лицо Хеду застыло.

— Поединок не был заранее согласован и подготовлен. Всё случилось спонтанно.

— Неужто?

Я придавила врача мрачным взглядом, но всё же не выдержала и взяла предложенный стакан с чуть солоноватой водой. Смочила горло и сама не заметила, как выпила всё до капли.

— Княжич Пламенный?

— Отбывает повинность и тренирует навыки выдержки и самоконтроля.

— Передайте наставнику боя Лесьяну искреннее восхищенье его педагогическим даром, — прокомментировала я эту прелестную новость. — Моё состояние стабильно?

Хеду подозрительно как-то замялся.

— Вы не ранены, — сообщил он, — и не особенно пострадали. Но вас несколько часов не могли добудиться.

— Третьи сутки толком не сплю, — совершенно искренне поделилась с целителем я. — Видимо, организм взбунтовался.

Хеду нахмурился, чуя правдивость моего заявления, но чуя и спрятанный за словами подвох.

— Возможно, — медленно произнёс он. — Как вы чувствуете себя?

— Значительно лучше!

Снова правда. В разуме моём разворачивалась в своём аскетичном, сдержанном великолепии схема вязанья крючком. Такая простая! Да восславится в вечности имя Хозяйки Тенет, как же всё на деле оказалось ослепительно просто!

Я сияюще улыбнулась целителю. Без малейших усилий вскочила на ноги. Будущее вдруг распахнулось океаном возможностей, но и дел у меня накопилось просто безбрежное множество!

— Минутку, княжна, — притормозил грядущий побег медик Хеду. — Не торопитесь, пожалуйста. Нужно закончить осмотр. А затем вас желает видеть директор.

А вот это было уже ну совсем лишним! И довольно тревожным. Меня-то за что на ковёр вызывать? Пусть Светозара тиграми пугают, ему это будет на пользу!

Что они заподозрили? А что — точно знают?

Я дала целителю прощупать свой пульс и покорно подставила руки, чтоб нарисовать на запястьях круги рунных печатей. В туалетной комнате долго приводила себя в порядок, понимая, что тяну, причём без особого толку, драгоценное время. Наконец, выскользнула, кивком показала лейб-медику, что готова. Слабая надежда сбежать по дороге не оправдалось: Хеду лично отконвоировал проблемную пациентку в высокие начальственные покои. У директора нашего не кабинет, а взгромождённое на вершину башни гнездо, честное слово.

Я шагнула за знакомую дверь — одна, без сопровождения оставшихся за спиной взрослых. Застыла оглядываясь.

По сравнению с прошлым разом свитков с рисунками было мало — а вот фрески, напротив, покрыли все свободные стены. Создавалось впечатление, что бумажные тигры постепенно осваивали новые для себя горизонты — и «бумажного» в них с каждым днём оставалось всё меньше и меньше.

Я сглотнула, встретив взгляд упитанного полосатого котика: голова его оказалась как раз на уровне моего роста, а вот вес… О весе лучше не будем. Я вежливо кивнула вальяжному зверю и шагнула вперёд, к хозяину кабинета.

На сей раз Всеволод-Воронёнок не был увлечён кистями и красками. Да и рядом с похожим на птичье гнездо столом его не оказалось. Директор стоял у окна, разглядывая что-то снаружи. Взмахом ладони приказал подойти, в ответ на приветствие не повернулся.

Я приблизилась. Осторожно глянула из-за его плеча в узкий проём бойницы. Серое небо, чёрные стволы, оголённые ветви лиственниц. За деревьями можно было различить камень крепостных стен — тоже, конечно же, серый. Сумрачно — не скажешь даже, что полдень сейчас. Дождь падал с неба, бесконечный, моросящий и тусклый.

— Когда я родился, — заговорил вдруг Всеволод-Воронёнок, всё так же вглядываясь за завесу дождя, — перед миром дано мне было только детское имя. Лишь после того, как Владыка Тысячи Рек скончался и мой отец взошёл на престол, провели церемонию. Нарекли в честь великого деда.

И замолчал. Видимо, рождённой и выросшей в Крае Холодных озёр это признание должно было сказать очень многое, но я решительно не понимала, в чём дело. Ну, не сразу дали ребёнку официальное имя. Что дальше?

Директор вздохнул. Скользнули по шитью мундира серо-серебряные от седины косы, чётко обозначился в проёме окна выразительный, вороний профиль. Он повернулся и теперь разглядывал меня с какой-то усталой, обречённой задумчивостью. Казалось, раскосые эти глаза видят насквозь: всю, до донышка, все самые сокровенные тайны.

Точно ощутив пристальное внимание кого-то могущественного, зашевелились в голове неуютные, колкие, откровенно чужие воспоминания. Ощущения были, будто внутри черепа что-то прорастало: зудело, чесалось. Я сжала кулак, не позволяя руке подняться к виску. С безыскусным недоумением улыбнулась.

Директор поморщился, будто это ему тут не дают добраться до нитей с крючком и погрузиться в вязание! Заговорил, и от слов этих по плечам у меня затанцевали мурашки:

— Память крови — явление коварное, оно плохо поддаётся контролю. Мы можем звать, но не в силах предсказать, как воспоминания на этот клич отзовутся.

Он смотрел, точно ожидал ответа. Я осторожно кивнула.

— Считается, — медленно продолжил рассказ названный в честь одиозного деда старейшина, — что шансы пробудить память именно того из предков, чьим именем назван ребёнок, растут многократно. Каждый раз, обращаясь к потомку, ты зовёшь прародителя, приглашаешь его заглянуть в распахнутую, подобно гостеприимным вратам, душу. Это не совсем верно, точнее, неверно совсем, ритуалистика не работает столь прямолинейно и грубо. Но выбор имени многое может сказать о чаяниях и планах родителей.

Я молчала, не зная, что тут умного можно ответить, а Всеволод, дождавшись очередного кивка, спокойно продолжил:

— На тот момент моя матушка, Великая княгиня, жила мало что не в изгнании. Точнее, в опале пребывал весь её род — но всё изменилось бы, пробудись в старшем сыне Великого князя память его славного деда. Родичи матушки попытались по мере сил столь желанный поворот событий приблизить. И если ценой должны были стать моя личность и разум… что ж, заплатить эту цену они были готовы.

Что? Это как вообще? Разве такое возможно?

— Меня растили, как оболочку, которую должен был со временем занять кто-то другой. Сделали всё, чтоб подготовить идеальный сосуд. И ничего-то из этой идеи толкового не получилось. Поэтому, поверьте, что я знаю, о чём говорю: память крови — вовсе не дивная панацея, о которой так любят петь в глупых сказках. Она не удобна, не проста, не покорна. Лёгких знаний на этом пути не найдёшь, сил он тем более не прибавит, а выплаченная цена в любом случае окажется слишком высокой.

Всеволод-Воронёнок смотрел тяжело, будто намекая на что-то. Но если надо было сейчас сделать какие-то выводы или провести параллели, Ольга из Белой ветви на это оказалась решительно неспособна:

— Я… простите, директор. Я не понимаю.

— Вы не обязаны идти по открывшейся вдруг дороге, княжна. Конкретно вам на ней просто нечего делать.

Сила его замедленной неподъёмной волной развернулась из-за щитов — и рухнула без всякого предупреждения мне на плечи. Ощущения были, будто придавило сверху всей тяжестью ледника. Родного, близкого, но слишком уж, просто необъятно большого. Под этим холодным давлением чужие мысли и воспоминания разом смолкли. В голове разлилась благословенная тишина, и в это молчание мерно падали веские, правильные слова:

— Ольга, вы хороши сами по себе, такая, какая есть. Нет нужды жертвовать собой. Нет необходимости подтверждать свою ценность.

— Я… знаю?

Утверждение на моих губах почему-то превратилось в вопрос. Но я действительно знала. Собственно, и сомнений никаких быть не могло. С чего бы?

Директор, видимо, что-то такое прочёл на моём лице. Взгляд его чуть расслабился, будто смягчился. Стал не столь всепоглощающе чёрным.

— Я бы предложил чаю, — заметил старейшина Всеволод, отступив, наконец, от окна, — но боюсь, в данный момент идея выпить что-то подозрительное в директорском кабинете не покажется вам привлекательной.

И как же он был прав! От одной мысли принять из чужих рук чашу с непонятным напитком воспоминания Буривоя вскинулись, точно настороженный пёс, а грудь стянуло тревогой. Я мотнула головой, не в силах выразить противоречивых эмоций, а Воронёнок очень понимающе усмехнулся. Движением руки приказал мне опуститься в кресло для посетителей. Сам взгромоздился на свой насест за огромным, напоминающим прибежище сороки столом. Уставился на меня, словно на головоломку, в которой каких-то важных частей не хватает.

— Пробуждение памяти крови — очень личный процесс, — директор говорил, чётко отмеряя слова. — Он плохо поддаётся контролю извне. Каждый конкретный случай считается уникальным, а лучшим способом работы с воспоминаниями неизменно оказывается тот, что интуитивно понятен самому магу и наиболее удобен его покровителям-предкам. А вот если со стороны лезть без приглашения с советами да ритуалами, можно не только сделать хуже, но и нарваться на неудовольствие пращуров. Что просто опасно.

Я осторожно кивнула. Сказанное мне было уже известно — это, собственно, было известно всем и проходило по разряду прописных истин — но надо было продемонстрировать, что уважаемого старейшину я внимательно слушаю.

— Поэтому, — с нажимом продолжил Всеволод, — без чётко озвученной просьбы никто не полезет к вам с предложением помощи.

Ну… да?

— И если вам нужна помощь, то нужно о ней попросить, — совсем уж по буквам разжевал господин директор.

Это что? Его что ли приглашать в голове у меня ковыряться? Невольно, не осознавая, что делаю, я подалась назад, вжимаясь лопатками в спинку кресла.

— Не обязательно обращаться к учителям. Но почему бы вам не поговорить с вашим отцом, Борисом из Белой ветви?

— Но… он ведь не может ничем тут помочь? — невольно удивилась я. — Отец ранен. Он не способен проводить ритуалы. Не может воздействовать на память и силу. И я стараюсь ему об этом пореже напоминать. Не хочу делать больно.

Старейшина Всеволод воззрился на меня… ну, как многие мои учителя раньше смотрели. Последний раз я точно такое вот выражение видела этим утром: на лице наставника боя Лесьяра, когда тот пытался убедить меня, что работать надо усердней. Как будто взрослый отчаянно желает открыть шибко умную ученическую черепушку и силой запихать туда хоть немного здравого смысла. Ещё и ногами утрамбовать. Чтоб, значит, обязательно всё поместилось.

Стало немного обидно. Будто я глупость какую сказала! Даже мама рядом с бывшим мужем старалась силу не призывать, не тревожить его старые раны. Да я и сама видела: отцу неприятно, когда у него под носом колдуют.

— Княжна, уверяю, — произнёс Всеволод из ветви Ворона, вбивая в меня слова, точно гвозди, — ради вас — вот именно конкретно для вас — Борис будет рад вспомнить о прошлом. Помощь дочери не станет для него напоминанием о боли. Напротив.

— Но…

— И в данном случае он и правда может помочь. Воздействием извне проблемы с памятью крови не решаются, но вот направить неофита, провести его, чтоб тот сам работал с силой изнутри — вполне рабочая схема. Борис мог бы те же техники стихии воды с вами проговорить. Он вообще-то неплохо в них разбирается.

— О! — озадачилась я. — Ну, тогда… хорошо.

Так-то у меня уже есть решение от Хозяйки Тенет, паучихи Ааалз. Всё как по учебнику: духи-покровители озаботились помощью. Но если с вязанием что-то вдруг не получится, можно будет к папе пойти. Мысль об этом успокоила просто безмерно. Расслабился узел напряжения в основании шеи, спина выпрямилась, плечи чуть опустились.

Директор Всеволод посмотрел на меня и тяжко вздохнул.

— Ступайте домой, княжна. От сегодняшних уроков вас освобождаю. Отправляйтесь к Борису прямо сейчас. Заварите травы, которые он для вас подобрал. И мёда положите — побольше.

Я поклонилась, не в силах выразить словами всё, что накопилось внутри. И поспешно, пока отпускают, сбежала.