Выпрядаемая из хлопка и чистой силы нить обжигала уставшие пальцы. Ритм педали и шелест расплывающегося в солнечный круг колеса наполняли тело и душу беззвучной музыкой. Глаза от усталости почти ничего уже не различали: я погрузилась в транс, точно в омут, и со дна его, видя над собой лишь далёкий диск света, продолжила работу.

Нужна была качественная, тонкая нить. Не просто запитанная силой, но наделённая совершенно конкретными свойствами. Чтоб не хуже подаренного Хозяйкой Тенет серого шёлка — при том, что сама я ни разу не великая паучиха, не гусеница шелкопряда и даже ведьма не слишком умелая. Что поделать: работать приходится с тем, что имею. Буду садиться за прялку снова и снова, пока не добьюсь результата.

За окнами дышала осенней хмарью глубокая ночь. По идее, в это время мне спать было нужно, однако… не получалось. Стоило забыться в дремоте, и вновь оборачивалась на мой крик фигура высокой женщины. Жемчуга перевили рыжие локоны, а глаза её залиты зеленью, зеленью, зеленью…

Я не знала, кто это был: директриса Дагмар — или столь похожая на родственницу Великая княгиня Ингихильд? Память или видение, мой пережитый в ритуальном зале животный страх — или унаследованная от Буривоя Ярича чётко выверенная тревога?

Потому что юный Бёдмор наставницу свою и приёмную мать… опасался. Я нахмурилась, невидяще глядя на танцующее в пальцах веретено. Да, так и было. Из чуждых воспоминаний, что всплывали порой в голове самый неподходящий момент, это считывалось особенно ярко. Стоя навытяжку перед княгиней Ингихильд, Буривой воспринимал её величество… ну, примерно как я воспринимаю маму с папой в те моменты, как они узнают об учинённой любимой дочуркой каверзе. С одной лишь разницей: я своих родителей никогда по-настоящему не боялась.

Ведь не боялась же, правда?

Неважно. Суть была в том, что грозный Бёдмор на известную своим чадолюбием Ингихильд смотрел с откровенной опаской. Причём страшился он не за себя — за Вьюна. Это тоже очень явственно считывалось из воспоминаний.

У Буривоя был младший брат. Ещё один трофейный Ярич, о существовании которого все исторические хроники, очерки и биографии о красноречиво молчали.

В том, что брат совершенно точно родной, я почти уже и не сомневалась. Потому что — имя.

Разомкнула губы, попыталась выдохнуть в тишину певучее: «Вьюн». Не смогла. Даже здесь, в одиночестве и безопасности собственной мастерской, в свёрнутом и недоступном пространстве, произнести это имя вслух я была не способна. Потому что истинное. Потому что тайное. Потому что при попытке обойти этот древний запрет чтимый предок в моей голове начинал биться в панике и пережимал спазмом горло.

С наречениями, особенно истинными, всё было сложно.

Сколько помнила себя, я имела два имени. Официальное, Ольга, оно существовало для всех: для друзей и знакомых, для учителей в школе, для всяких бумажек. А Ольха — это было моё личное имя, секретное. Дань священному древу, что дарует силу, открывает потаённые способности, защищает от ужасов тьмы. Так меня назвали только родители, с каждым величанием заклиная заснувшую во младенчестве магию пробудиться. Истинное имя никому-никому нельзя было говорить. Потому что это — наша с ними особая тайна.

У мамы с папой также были сокрытые имена. Я, конечно, их знала, но почти никогда не использовала, даже в мыслях. Может быть потому, что сказали мне о них в уже достаточно сознательном возрасте, когда точно были уверены: не проболтаюсь.

Потом в нашей жизни за каким-то лешим случилась Галка. То есть, Галина Петровна. Скрытого наречения у неё, разумеется, не было, вместо тайны и магии имелась недописанная диссертация по атомной физике, что, в общем, тоже неплохо. О моём имени отец постановил тогда: не хочешь — не говори. И я мачехе, разумеется, ничего не сказала.

Когда у Галки родился Галчонок, отец сам не свой был от радости. Гордо нарёк его Первуном: первым из сыновей, долгожданным, любимейшим, старшим. Мать Первуши вроде бы знала об этом, но всерьёз так и не приняла, называя сына строго по паспорту: Пётр Борисович. Ну а я про себя окрестила засранца Первым Галчонком. А затем и Второго стала называть схожим образом.

Я до сих пор не понимала толком значения всех этих наименований и прозвищ. Однако всем существом своим чуяла: они важны. Мысль, что в недобрых волшебных чертогах узнают имена моих крошечных, беззащитных перед злыми чарами братьев, порождала безотчётную панику.

Бёдмор не просто знал тайное имя Вьюна. Он называл его в мыслях, привычно и безотчётно, и берёг этот секрет, как истинный родич. Прятал брата за своей не слишком широкой спиной, и верил всем сердцем: жизни его младшего угрожает опасность.

И ведь предок именно это пытается мне показать. Не сцены со штурмом последней твердыни Яричей, не ужас войны, не тайны далёкой Бореи. Нет, Буривой раз за разом тыкал внучку носом в самое важное, и это был Вьюн! Вьюн! Вьюн! Загадочный мальчик, которого словно бы никогда не существовало на свете.

Что случилось с ними потом? Буривой оказался в своих опасениях прав? Вьюн погиб? Это стало причиной безумия и раздора?

Память, будто в насмешку, глухо молчала.

Я в немом раздражении дёрнула руку — и, конечно же, наполненная силой нить впилась в кожу — а потом с тоненьким звоном порвалась. Колесо прялки с размаха застопорилось, я с шипеньем поднесла к лицу залитую кровью ладонь, замотала в чистый, сотканный с пожеланиями здоровья платок. Сквозь зубы помянула хийси лесных и ику морских, а также их сложные попытки совместно размножиться.

Всё. Всё, хватит. На сегодня упражнения с пряжей в любом случае пора уже было прекращать. За окнами по-прежнему царила непроглядная, не нарушаемая даже светом от фонарей тьма, но солнце в октябре встаёт поздно, а меня ещё перед завтраком индивидуальная пытка с наставником Лесьяром ждёт. То есть, занятие. Конечно, занятие! Как можно было бы спутать⁈

Ворча, точно древняя бабка под нос, я кряхтя и страдая воздвиглась на ноги. Через «не могу», «не хочу» и «щас засну» принялась собираться в школу.

Лесьяру, когда его сегодня увижу, лучше бы оценить совершаемый мной ради бессмысленного махания палками подвиг!

* * *

Лесьяр, разумеется, подвига не оценил.

— Медленно!

Тычок посохом в рёбра заставил согнуться.

— Медленно!

Удар по предплечью — моё собственное оружие с треском упало на пол, отсушенная рука бессильно повисла.

— Недопустимо медленно!

Стремительная, слишком быстрая, чтобы уловить глазом подсечка, и я побитым кульком валюсь на пол.

Свернулась в клубок на полированных досках, хрипло дыша сквозь волны болезненных спазмов. Драматично обмякла, всем видом своим показывая, что больше я не боец.

— У меня такое чувство, что вместо прогресса идёт деградация. Княжна, на последних занятиях вы будто бы спите. Если выйдете с подобным настроем на реальную схватку, вы — труп. Неужели это не ясно?

Мне было ясно другое: ещё несколько подобных занятий и трупом я стану без всяких реальных схваток.

— Встать! Малый комплекс, акцент на растяжку. Да проснитесь уже, наконец! Что с вами сегодня такое?

Объяснять, что со мной, никакого желания не было. Как-то соскребла себя в кучку и принялась тянуть мышцы. Стало действительно легче.

Лесьяр раздражённо вышагивал перед моим носом.

— Вы слишком мало времени уделяете тренировкам, — недовольно выговаривал он. — Я же вижу: посещаете только обязательные занятия! Дома вообще не работаете, даже пробежки забросили. Да и наши с вами встречи воспринимаете как повинность, которую только перетерпеть — и забыть. Так не пойдёт, так мы ничего не добьёмся.

Я тоскливо вздохнула. Опять мастер Лесьяр завёл эту песню. Наставник боёвки совершенно искренне считал, что ученица губит свой потенциал небрежением. В его представлении я должна была в тренировках и спаррингах выкладываться так же, как за ткацким станком: упорно, настойчиво, отрабатывая каждую мелочь. Постоянно искать способы выполнить удар или блок чуть точнее, добротнее. Жертвовать ради этого другими своими уроками, обеденным отдыхом, сном.

Ни-за-что. Вот честно. Пусть лучше меня в первом же боевом выходе растерзают голодные ику. Предпочту кошмарный конец, нежели кошмар без конца.

— И всё же в голове не могу уложить, куда смотрит Лесник! Княжна, я хотел бы лично обсудить с Борисом из Белой ветви ваше развитие.

— Как закончится осень, матушка вернётся со службы и с удовольствием с вами поговорит.

— Она-то в этом что понимает? — наставник почти позволил себе пренебрежительно фыркнуть, но всё же сдержался. Снизошёл до объяснения: — Чёрный камень по-другому растит своих воинов. В вашем случае их методы не будут подмогой.

Я опустилась ниже в шпагате, прижала лицо к полу, не желая ещё раз вступать в дискуссию о возможности организовать встречу боевого колдуна Лесьяра с моим искалеченным папой. При всём уважении к наставнику: я и близко ему не доверяла настолько, чтоб позволить подойти к своей уязвимой для любого нападенья семье. Пусть пишет письма. Если будут в них проклятья, сглазы или ещё какая скрытая пакость, «Одна песня» конверт на борт просто не примет.

В этот миг двери зала распахнулись с оглушительным грохотом. Вал раскалённого воздуха ударил, словно промышленный пресс: если бы я стояла, скорее всего, лёгкие бы обожгла. Даже так лицо пришлось прижать ближе к полу, ловя сохранившуюся пока у досок прохладу.

Светозар Пламенный ворвался в помещение снопом искр и треском приближающегося пожара. По пятам за ним нёсся, пытаясь ухватить старшого за рукав, бледный в синеву Искрен из Илмари. И вот совсем он не выглядел готовым найти управу на взбесившегося вдруг сюзерена.

— Почему меня вычеркнули из списков участников в Большой охоте? — проорал, полыхая жаром раскалённого горна, наследник удельного князя. — Как вы посмели⁈

О, предки. Мои выбившиеся из куцего хвостика на затылке волосы прямо перед глазами начали заворачиваться в спирали и, казалось, вот-вот вспыхнут от жара.

— Эт-то что ещё за недержание с утра пораньше? — вопросил совершенно невпечатлённый воплями Лесьяр, — Вам что, вдруг стало пять лет? Может, по ночам ещё писаетесь от переживаний столь бурных?

Светозар захлебнулся полыхающей гневом фразой. Набычился, напряг плечи: казалось, сейчас уж взорвётся. Или нас всех взорвёт — это было более чем возможно.

Но — нет. Сипло выдохнул. И раскалившая воздух сила схлынула, отпустила. Легла ровным и мягким теплом — на стены и пол вокруг, на волосы мои и ресницы. И угрозы в этом было, пожалуй, что и побольше.

— Вы. Вычеркнули меня из списков. Именно вы. Несмотря на именное приглашение от Великого князя.

— Моей задачей, как наставника ближнего боя, было оценить, кто из моих учеников готов участвовать в масштабных облавах. Вы — не готовы.

— Да я столько раз уже охотился вместе с отцом!

— Здесь — иное. И от загонщиков будет в первый ряд потребно — иное.

— Это что же⁈

— Дисциплина. Самообладание. Выдержка.

Ух! Хлёстко.

Светозар с заметным усилием сжал зубы. И хоть жар больше не заставлял воздух дрожать, янтарные глаза княжича полыхали очень недобро. Илмари придвинулся к нему вплотную, почти задевая плечом. Но всё ж не дотрагивался. Просто встал рядом безмолвной и безусловной поддержкой.

— Я ходил на большие охоты вместе с отцом, — явно пытаясь демонстрировать искомое самообладание, повторил Светозар. — В том числе когда вместе собирались дружины соседних уделов. В том числе и не из Озерья. Я знаю, как строятся цепи облавы. Я знаю, как отодвинуть старые счёты и работать с чужаками бок о бок. Да, то, что зреет сейчас на северных берегах, будет иным. Злее, опасней, внезапней — не сравнить с привычной добычей. Но нечисть, разжиревшую вне всяких разумных пределов, я бить тоже умею!

— Возможно, — равнодушно пожал плечами наставник. — Тем не менее: я своё слово сказал, и вы остаётесь в крепости Гнева.

Илмари прикрыл глаза, будто от боли. А взгляд Светозара, только что полыхавший огненным светом, вдруг заледенел.

— Вы — должник рода Пламенных. Отец желает видеть меня на этой охоте. Вы понимаете, что он сделает, если пойдёте против его повеления?

Ой, мамочки! Не надо бы мне присутствовать при таком разговоре…

— Я понимаю, что если на Большой охоте вы, княжич, глупо погибнете, Сиян Пламенный в горе своём запросто может спалить поместья Лесьяров со всеми, кто окажется заперт внутри, — совершенно спокойно, безразлично даже ответил наставник. — По сравнению с этим, господин лицеист, все иные угрозы просто нелепы. Вы останетесь в крепости, вытрите неуместные сопли и будете учиться справляться со злостью. К слову! Раз уж так удачно зашли…

Я затылком почуяла, как остановился на мне внимательный, по-звериному пристальный взгляд.

— Княжна Ольга! Поднимайтесь, вы отдохнули довольно. В круг!

Нет-нет-нет! Только не это!

Светозар, видимо, лишь теперь заметив присутствие другой ученицы, вздрогнул. Уставился на меня с таким возмущением, будто специально их тут подслушивала.

— Княжич Светозар, сбрасывайте кафтан и к барьеру. Говорите, что умеете отодвинуть в сторону старые счёты и работать даже с врагами? Вот сейчас и посмотрим. Спарринг, полный контакт, биться будете, пока оба способны продолжить сражение.

Чёрт-чёрт-чёрт! Ладно, не паникуем. Нужно просто аккуратно подставиться, а затем признать проигрыш.

— Нет, княжна, даже не думайте. Бой не до первой крови, а до того момента, пока я не остановлю его, ясно? Желаю в кои-то веки увидеть от вас нормальную схватку. И вы покажете её. Или же княжич Пламенный получит законный повод выместить своё раздражение.

Вот ведь… оборотень! Этого я точно ему не забуду.

Пряча взгляд за растрепавшимися из хвостика прядями, медленно поднялась из шпагата. Взяла в руки посох. Вышла на позицию в очертанном рунными голограммами круге.

Мысли неслись со скоростью просто невероятной. Что я знала о Светозаре? В те редкие часы, что пересекались мы на совместных трапезах и уроках, наследник Пламенных выглядел… ну, нормальным? Заносчивым, конечно, даже высокомерным. Но был в целом вежлив, меня специально не задирал, и занят казался преимущественно тем, что выпасал и вытаскивал из бесчисленных неприятностей свиту.

Теоретически дюжина младших учеников, которых протолкнули в Лицей вместе с княжичем Пламенным, должны были стать для него опорой и обороной. На практике же выходило ровно наоборот. Мелкие пострелята — все, насколько я поняла, из семей боевитых и склонных в некоторой чрезмерной активности — вечно норовили куда-нибудь влезть и во что-нибудь влипнуть. Светозар, Искрен и длиннокосая девчонка из Ребо на части разрывались, пытаясь за этим буйным выводком уследить. Один только провокатор-Боян чего стоил!

В результате чаще всего княжич Пламенный повадками и выражением глаз напоминал мне замотанную драгоценными чадами многодетную мать из мультика «Как обезьянки обедали». Это было опасное и неправильное впечатление, но я ничего не могла с собой поделать, и в присутствии кровника как-то слишком расслабилась.

Зря.

Сейчас в стоявшем напротив молодом, раздраконенном хищнике не было буквально ничего от наседки и клуши. Расслабленная поза, отблески пламени среди золотых прядей. Глаза полыхают, и хочется отвернуться, будто смотришь ты прямо на солнце.

Когда-то наши с ним матери встали вот так друг против друга, и обе — погибли. А воскресла потом лишь одна. Взгляд Пламенного обещал: никто не забыт и ничто не забыто. Взгляд Пламенного говорил: возможность на законных основаниях выместить злость он ни за что не упустит.

Я сглотнула, поудобней перехватила свой посох. Попыталась сосредоточиться.

Всё было очень плохо. И дело даже не в том, что ночью я почти не спала и была сегодня откровенно не в форме. Проблема шла глубже: я оказалась совершенно не способна всерьёз на кого-то напасть. По манекенам, грушам и лапам удары стали получаться, спасибо деду Бёдмору. Но стоило направить силу против реального человека, всё выученное словно бы рассыпалось. Била слишком слабо, или по площадям, или вовсе как-нибудь криво. Я решительно не могла провести ни одной достойной атаки. Сражаться же от обороны с таким противником ясно было делом провальным.

Илмари попытался было прошипеть что-то на ухо сюзерену. Но тот отодвинул низкорослого ближника в сторону и твёрдо шагнул в круг. Запел, рассекая воздух, лёгкий учебный посох. И Светозар улыбнулся.

Чёрт.

От первого удара я увернулась. От второго и третьего тоже. Ухмылка Пламенного стала чуть шире. Кончик посоха порхал слева, справа, слева, сверху… затем взорвался вдруг стеной жаркого света! Я, окутавшись в чешуйчатые доспехи силы, прошла пламя насквозь… и грудью встретила летящий вслед за огнём таран вод.

«У него две стихии!», — успела ещё подумать. И провалилась на дно.