Следующим утром, после столь оглушительного бенефиса на тему прежних войн и новых контрольных, под своды Лицея я ступала с отчётливым опасением — но и с тайной надеждой. Как оно будет теперь? Отвернутся от меня вновь в коридорах? Сделают вид, что никакой княжны Ольги в династии просто не существует?

Не отвернулись. Взглядами провожали, здоровались, кланялись. Даже Зорислава из Янтарной ветви, лебедем золотым проплывая по вестибюлю, небрежно кивнула. Девицы из свиты её и вовсе присели в почтительных реверансах. Вот диво!

В сторону лестницы раздражённо шагал Ростих Родимов. Элегантно причёсанный, в строгом, застёгнутом под самое горло мундире, в круглом пенсне. Под мышкой господин секретарь тащил крупного злого павлина. Тварь буквально всей собой излучала оскорблённое достоинство, на учеников взирала надменно и гневно. А ещё озаряла зал вокруг живым недобрым огнём. Это что же, жар-птица?

Ростислав крепко прижимал волшебное создание локтем, не давая вырваться или расправить крылья. Я присмотрелась: изогнутый хищный клюв, острые когти, спускающийся почти до самого пола роскошнейший хвост. По перьям бежали всполохи: медь и солнце, багрянец и золото, гневные отблески расплавленной лавы. На ковре от падавших на пол искр оставались подозрительные тёмные дыры.

За директорским секретарём понуро хромали двое мальчишек, мелких и рыжих. Лица их и руки испятнаны были ожогами. У того, что повыше, плащ подозрительно тлел по подолу, второй же вообще потерял где-то защитное одеяние. А ещё его, кажется, в самом буквальном смысле жареный петух клюнул в задницу.

Откуда-то сбоку выскочил встрёпанный Светозар, сын князя Сияна. Дёрнулся, резко затормозил, обернулся. Отвесил мне поспешный, но глубокий поклон. И метнулся опять вслед за конвоируемыми к директору пленниками.

Ого! Похоже, моя социальная смерть и впрямь отменяется. Приговорённая оказалась изрядно зубаста и помилование у обвинителей всё-таки выгрызла. Так и запишем.

Соня ободряюще сжала мой локоть. Старшеклассница Шалгу улыбнулась чуть иронично, но впервые позволила мне подняться в класс без конвоя. В аудиторию, отведённую «дикой» группе, я протанцевала, чувствуя необычайную лёгкость. А там…

Там я обнаружила мечущегося между стенами и лезущего на потолок от избытка нервного напряжения Димку.

— Лида пропала!

— Что?

— Её вчера после отбоя вызвали в лазарет, — педантично поправил сидевший прямо на парте Мишка. — Что-то там старейшина Адигор хотел посмотреть. Оставил нашу Лидию на ночь в больничных покоях.

Прозвучало это не слишком обнадёживающе. Я почувствовала, что тоже начинаю слегка волноваться. Успеем мы перед началом уроков сбегать к амбулатории?

В этот момент дверь в аудиторию с треском и грохотом распахнулась, и внутрь ворвалась сама Лидия. Стёкла в окнах предупреждающе потемнели, портьеры над ними затрепетали, будто потревоженные невидимым ветром. Цветок в кадке как-то поспешно свернул в трубочки и подтянул поближе к стеблю тонкие листья. Сильная, очень непростая ведьма явно находилась в эмоциональном раздрае.

Лида широким, решительным шагом промаршировала к собственной парте. Смачно шлёпнула на столешницу тяжёлую сумку. Ни на кого из нас она не смотрела. А вот мы все, напротив, глаз от лица одноклассницы отвести не могли — потому что лицо это стало вдруг по-настоящему, непритворно красивым. Чистая, гладкая кожа. Правильные черты. Яркий, полыхающий то ли смущением, то ли бешенством румянец на скулах.

Ни малейшего следа уродливых шрамов. Просто юное девичье лицо, свежее и выразительное.

Стало очевидно, что пятнавший щеку ожог ранее действовал лучше любого морока, отводя взгляды в сторону и не позволяя замечать очевидное. Теперь же я будто увидела Лиду впервые. Осознала вдруг, что одноклассница-то, оказывается, яркая брюнетка с голубыми глазами. Что лицо её столь светло и приятно, что деву смело можно называть «луноликой», а брови над колдовскими очами выразительны и, как здесь любят выражаться, «державны».

«Она будто из древнего сказа шагнула. Живое воплощение того, что ценится местными в девичьей красе, — отстранённо подумала я. — Это может оказаться проблемой».

— Чего уставились? — срывающимся, звенящим от напряжения голосом огрызнулась Лида. Со всей злостью бухнула приготовленными учебниками о парту.

Дима издал булькающий невнятный звук. Тыкнул куда-то в направлении неожиданно похорошевшего лица одноклассницы. Та в ответ посмотрела так, будто сейчас вот этой своей тяжеленной сумкой, да с разворота, ударит прямо по его бесстыжим глазищам.

— Старейшина Адигор свёл твой шрам? — стараясь сохранить ровный тон, уточнила я. — И для этого оставил на ночь в амбулатории?

— Да! — бешеной кошкой оскалилась Лида.

— Ты не хотела избавляться от полученных в бою меток? — включив на полную режим «невинное дитя задаёт невинный вопрос» поинтересовался Мишка.

— Хотела!

— Тогда почему так бесишься? — озадачился он уже в искреннем недоумении.

— Потому что меня не спросили! — почти звеня слезами в голосе рявкнула Лида. И рухнула на стул, точно подрубленная. — Старейшина просто повертел лицо, поворчал на криворуких да невежественных. Оставил спать. А утром просыпаюсь уже — вот такая! Целители пялятся, учителя тоже пялятся, парни в коридорах чуть шеи не сломали разглядывая. У-у, гады! Так бы глаза и выцарапала!

Она совершенно очевидно была и зла, и непритворно расстроена. Мальчишки, что старший, что младший, не понимали причины. Ещё немного — и ляпнут что-нибудь про «девичьи закидоны», или, того хуже, «женские дни», и тогда совсем станет худо.

— Опасения Лидии не лишены оснований. Пришедшая издали, очень сильная, и не имеющая прикрытия и поддержки семьи. Со стороны она может показаться удобной… — я замялась, пытаясь сформулировать как-то прилично. — Её могут рассматривать в качестве возможной наложницы или младшей жены. Или даже не младшей. Просто когда ищут тех, кто не имеет защиты, это значит: защита тут непременно понадобится.

— Видела я в твердыне, как оно с красивыми да низкородными бывает, — злобно прошипела Лида, — Взял глава рода младшухой: такая удача, такая честь! А у неё потом ребёнка забрали, да старшей жене, этой ведьме злобной, отдали. Недостойна, видишь ли, невежественная да убогая наследника в такой знатной семье воспитывать. Пусть радуется, что вообще её, голодранку, в род приняли!

В точку. Я, после некоторых шокирующих откровений, полазала всё-таки дома по кодексам семейного права, нашедшимся в библиотеке. Ну и художественные книги до того кой-какие читала. Многое, конечно, оставалось непонятным, однако…

Картина складывалась нехорошая.

— Боюсь, изуродованное лицо в твоём случае вообще ни от чего не спасло бы, — сказала я, со вздохом опускаясь на своё место. — Такие ситуации на самом деле довольно редки. Но если ищут младшую жену, это, скорее всего, означает: семье очень нужен сильный наследник. Или старшая супруга ребёнка с подходящим даром родить не смогла, или много их требуется. А то и вовсе ребёнок с подобным наследием мать калечит — ситуации разные бывают, в том числе откровенно жуткие. Тут надо помнить: законы законами, но когда ты сам сидишь под щитами, которые с гибелью главы рода могут посыпаться, на вопросы морали смотришь по-своему. Да и возможность, например, ещё одно поколение добывать на болоте руду, не опасаясь оржавника, стоит очень и очень дорого. Поэтому, Лида, не волнуйся о своей красоте: в тебе видят не девочку для утех, а ценную племенную кобылу.

— Ты, конечно, очень меня успокоила!

— Говорю как есть, — пожала плечами. — Шрамы ничем не помогут. А вот слава о злой и ядовитой силе, что весь род обидчиков вытравит на корню, может быть кстати. Здесь главное — отпугнуть тех, кого отпугивать нужно. А кого не нужно — не отпугнуть.

— Не трави душу!

— У Лидии не худшая ситуация, на самом-то деле, — вдруг вмешался в ставший совсем не детским разговор Мишка. И в упор посмотрел на меня. Пристально и пытливо.

То есть, никакой не Мишка, а Михаил. Хозяин Медного утёса. Наследник древних торговых путей и древних же шахт — а также магии, артефактов и знаний. Тут надо ступать осторожней…

— Моя мать обсуждала твою кандидатуру в качестве возможного мужа, — с предельной откровенностью встретила я взгляд малахитово-зелёных очей. — Она отвергла эту идею. Белая ветвь не вытянет сейчас вражду с ветвью Тумана. Ищи влиятельный род, который сможет с твоими кровниками говорить с позиции силы.

Одноклассник пригорюнился, из владыки и наследника снова превращаясь в кислого Мишку:

— Я пытался наладить контакт с Зориславой, — уныло признал он. — Что-то как-то пока что не очень.

Дима слушал нас с видом всё более ошалевшим. Во всем облике его крупными буквами было написано недоумение честного советского пионера, который последние несколько лет не менее честно провёл в отшельничьем ските:

— Вы вот это серьёзно сейчас?

Ах! Мой любимый вопрос!

— Тебя, к слову, всё, что сказано было для Лиды, касается тоже, — обрадовала я бедолагу. — Если в роду очень нужен ценный наследник — значит, нужен. Получить чистую и сильную кровь можно и от мужчины.

На лице у нашего революционера появилось совершенно неописуемое выражение: смесь отвращения, ужаса и — невольного, какого-то болезненного интереса.

— Слушай, — тихо спросил он, — тебе такое и правда… нормально?

— Нет, — пришлось суховато признать. — Разумеется, ничего «нормального» я в местных порядках не вижу.

— Но спокойно всё принимаешь?

Разумеется, нет. И, хоть я и не готова была признать это вслух, растерянность и возмущение Димы бальзамом ложились на сердце. Какое всё-таки облегчение: не одна я пребываю от людоедских обычаев в шоке! Реакция родителей чуть было не заставила усомниться в собственных суждениях — но нет. Это не Оля Белова — наивная дурочка. Это мир вокруг такой. Дивный.

— Понимать — не значит принять. Оно, так-то по-человечески даже логично: желать, чтоб по жизни с тобой шла рука об руку любимая женщина, но детей при этом всё равно хотеть от той, что сильнее, — тут я вспомнила о хитроумном господине Сакар и добавила: — Ну, или наоборот, так тоже бывает. Однако при всём понимании: дозволять подобное в отношении себя никому не советую. И, принципиальный наш, ты учти: статус младшего мужа или наложника в вятшем семействе — оно, конечно, и защита, и деньги, и положение в обществе. Но всегда остаётся опасность быть сваренным в супе.

— Что?

Я поморщилась:

— С моральным кодексом строителя коммунизма местные нравы сочетаются плохо, знаю. Но жить нам предстоит в реальном мире, а не в собственных фантазиях о том, как должно быть. Ты, Дим, вместо рассуждений о социальной справедливости и борьбе классов, лучше книжки в юридическом разделе библиотеки почитай. И подумай.

Он, конечно же, огрызался, шипел, но книжки при этом читал. И семейный кодекс у него в руках видела, и разбор судебных прецедентов, включавший в том числе гастрономические жемчужины вроде «Дела о наложнице рода Сакар». Что уж там наш борец за идею для себя по итогам изысканий решил — тут я даже гадать не бралась. Но он определённо меньше стал открывать рот и больше слушать.

Вовремя: с учёбой наставники навалились так, что возможности отвлекаться на посторонние предметы вообще не осталось. С раннего утра потоком шли одна за другой тренировки, семинары и практикумы, практикумы, практикумы. Дни заполнены были занятиями, вечера — зубрёжкой нескончаемых домашних заданий. Словари и грамматические сборники, бестиарии и травники, атласы и путевые заметки. Какая-то совершенно бесконечная таблица минералов, материалов и сплавов. Вот зачем всё это непременно учить наизусть, да ещё вместе со свойствами и способами применения в артефакторике?

Порой, закрывая вечерами глаза, мне казалось: больше не выдержу. Вот не встану завтра, и пусть вызывают врача, пусть везут меня в клинику неврозов и вообще в сумасшедший дом, куда угодно, только б чуть выдохнуть!

Но наверное, случившаяся после обретения силы «перестройка организма» включала в себя не только смену зубов. Потому что, как это ни удивительно, я — высыпалась. Поднималась без будильника в жуткую рань, обнаруживала с удивлением, что вновь полна сила, а настроение и нервы-то, оказывается, в полном порядке!

Я вскакивала с постели с желанием выткать что-нибудь этакое или потанцевать. Прибирала со стола схемы вышивок и брошенные накануне учебники. Раз за разом оказывалось, что у меня найдётся возможность посидеть ещё часик за прялкой, или, может быть, вышивальным станком. Погулять с галчатами, уточнить у папы неясный вопрос и, даже, если совсем повезёт, почитать вместо толстых справочников художественную, совершенно неучебную и неволшебную книжку.

Ну, как не волшебную… Смотря что считать волшебством! С заветной книгой всё получилось, точно в преданьях про чудо-цветок, что исполняет самые тайные, самые негаданные наши желания.

Я, когда впервые попала в Край Холодных озёр, ещё поражалась: как вышло, что здесь на русском языке говорят? Вполне узнаваемом, в общем-то, современном и литературном? Использовался немного другой диалект, устаревшие выражения чаще встречались, в написании и произношении при желании различия можно было найти. Но по большому счёту этим было легко пренебречь. Подумаешь, ещё один северный говор, «ло́дья» вместо «ладья́» — да в той же Вологде «цокали» и «окали» гораздо отчётливей!

Я, как оказалось, с рождения слышала в своём доме эту певучую речь, перестраиваться вообще не пришлось, но вот некоторое недоуменье осталось. Другой всё-таки мир, с другой историей и другими законами физики, а язык почти что неотличим. Как такое возможно?

А потом я заглянула за каким-то пособием в «верхнюю» библиотеку Лицея, и, кажется, поняла. Потому что на первом же стеллаже у самого входа обнаружилась хрестоматия за авторством некого Пушкина, Александра Сергеевича. Рядом выстроилось его же собрание сочинений — совершенно обычное, но с одним существенным довольно отличием: было оно раза в три объёмней и включало множество новых, совершенно незнакомых в прежнем мире произведений.

Я надолго у той полки застряла, позабыв обо всём. Брала в руки книгу за книгой, листала, мучила память в попытке сравнений. Ну, допустим, второй том «Евгения Онегина» не впечатлил. Я и первый-то не особенно поняла: в чём там дело было, зачем дурацкая эта дуэль, что вообще Татьяна нашла в невнятном Онегине? Новые повести Белкина показались уже интересней, но главное сокровище открылось в самом конце. С трудом верится, но на полках обнаружилось целых шесть — шесть! — не встречавшихся мне ранее дивных сказок.

Ладно, одна из них с какой-то радости оказалась «Коньком-Горбунком». Баюн-путешественник, что принёс эти тексты «из дальних странствий», просто перепутал авторов, с кем не бывает. Но осталось ведь ещё пять абсолютно, восхитительно незнакомых сказаний! Которые может быть — может! — вышли из-под пера поэта, что в любом из миров оставался для меня самым любимым и лучшим.

Это было, точно невозможный сбывшийся сон. Я шла по коридорам, прижимая книгу к груди, и боялась, что воспарю сейчас под потолок от чистейшего, плещущего брызгами силы восторга. После звонка ёрзала на сиденье поистине бесконечную пару минуту. Не выдержав пытки, устроила заветный томик на коленях под партой и читать его начала прямо во время урока.

Евгения в тот день сама себя превзошла. Рассказывала о существах, что использовали тело и разум человека не только для пищи, но и как часть своего жизненного цикла. Личинку там в энергетические слои подсадить, в чрево женщины чудовищное семя вживить, просто обратить жертву в новое существо, как делали, например, волколаки. Вариантов было много, варианты были один другого кошмарней, и при иных обстоятельствах меня б от ужаса и отвращения просто трясло. Сейчас информация откладывалась в памяти почти равнодушно, а все мысли и чувства были заняты тем, чтоб перевернуть незаметно страницу.

Я впитывала чеканные, будто сияющие на солнце золотом строки и пыталась понять: это действительно создал Пушкин? Или просто приписали Александру Сергеевичу похожие по настрою стихи, как с «Коньком-Горбунком»? А может, вовсе путешественник из рода Боян, который и принёс когда-то эти рукописи в Озёрный предел, опубликовал заодно под чужим именем собственные сочинения?

Как узнать? И так ли это для меня важно, когда в зачарованной далёкой башне чахнет над златом Кощей, а бурый волк уже мчит по следу, исполняя приказ пленённой царевны?

Сквозь паркет, рядом с моими туфельками проклюнулся тонкий побег. Потянулся вверх, расправил голубоватые листики, нежным усиком коснулся подола. Горошек Крысиного Короля, хищное растение-паразит. Когда вызревшие стручки чуют рядом присутствие теплокровного, они взрываются и выстреливают липкие семена, порой на расстояние в десятки метров. Те, попав на кожу, пускают корни и прорастают в нервной системе, неуничтожимые, точно пырей. Подавляют волю, превращая млекопитающее в нечто среднее между зомби, ходячей грядкой и симбионтом.

Похоже, Евгения намекала, что внимание на её занятиях следует уделять изучаемой теме. Не отрывая взгляда от книги, я приподняла ногу и смачно раздавила мерзкий сорняк каблуком, одновременно выжигая иллюзию выплеском силы. Бережно задвинула постороннюю литературу чуть дальше под парту и снова перевернула страницу.

Рифмы ложились одна за одной хрустальным безукоризненным звоном, образы волшебных битв, дивных чудес и коварных предательств сменяли друг друга, заставляя что-то в груди сладко дрожать. Я блаженно вздохнула, слушая краем уха о меняющих облик рыбах. Твари погружали жертву в тяжкий морок, тащили на дно, там превращали в покорных слуг и инкубаторы для икринок… Мерзость какая, но признаки вышедшего на охоту чудища весьма характерны, надо будет запомнить.

В этот миг, в тихий пасмурный день, под настойчивый аккомпанемент скользящей мимо сознания жути, я поймала себя на мысли: а ведь это похоже на счастье. Настоящее, без обмана. Подумала, коснувшись ровных строк: оно того стоило. Чужой страшный мир, неуютная школа, удивительные и пугающие порой до икоты силы. Всё вело к одному ослепительному мгновенью: урок, книга, сказка. Безмятежность покоя.

Я, наверное, нашла своё равновесие. Ощущение, что всё-таки, при всех трудностях и совершенно реальных угрозах, я там, где должна быть. Что всё идёт как положено.

Удивительное чувство. Я прожила с ним несколько замечательных дней.

А потом, разумеется, всё рухнуло под хвост жрунозаду.