Нет, стоп. Назад, давайте назад! Что это вообще сейчас было? Что она сказала? Кто я есть?

Какой ещё, к лешему, «официальный статус»?

— Наложница? — слабым голосом переспросила я. — Что ещё за… Мам, ты о чём сейчас?

— Ольга, ну я же тебе говорила! — она смотрела на меня, кажется, даже чуть раздражённо. — После Осеннего бунта, во исполнение договора, Владивод даровал мне свою личную защиту и подобающий статус.

— Статус наложницы⁈

— Официальной и признанной, да. С занесением имени в родословную, со своим теремом на Высоком дворе, с личными слугами, что привязаны жёсткими клятвами. Регалии положенные в сундуках где-то валяются. Всё, как подобает.

— Но… Но!

— А что ещё может означать «личная защита и статус»? Оль, ты же книги по этикету читала. Будь серьёзней.

Да. Читала. Но не на себя же примерять вот это всё! Что за дикость?

Хотя, если вспомнить те книги…

— Почему меня тогда называют княжной Белой ветви? — попыталась найти нестыковку я.

— Потому что закон — это прекрасно, но в родовых свитках указано: ты — дочь Бориса, внучка Белослава и правнучка Белого князя. Значение в конечном итоге имеет лишь то, что начертано кровью и силой, — мама с великолепной небрежностью пожала плечами. И отпила ещё чаю.

— То есть, с точки зрения местного общества моё появление означало, что… Что…

— Что Великий князь Владивод оказался в ситуации немного неловкой. И какой же случился скандал, ох, милая, ты бы знала!

Айли прищурилась весело и откровенно мечтательно. Затем, разом вдруг потеряв все улыбки, резко продолжила:

— На самом деле, в курсе моего статуса были немногие. Там важен был духовный аспект, покинуть тень Чёрного камня и стать ещё одним побегом на ветвях древа Владичей. Церемонию мы провели закрытую, официального объявления не было. Просто довели информацию до заинтересованных лиц: если те вздумают нападать на меня, получат открытый конфликт с Великим князем. Потом Айли из Чёрного камня исчезла, даже была похоронена и какое-то время в принципе числилась мёртвой. Потом вроде как и вернулась, но сообразно статусу себя не блюла: не сидела в запертом тереме, поступила на службу. В результате ситуация сложилась двусмысленная.

«Двусмысленная!» Это так теперь называется?

— Ещё стоит учесть: те, кто о моём положении знают, наполовину убеждены, что и по крови ты наследница Владивода. Просто Великий князь решил таким вот замысловатым способом окончательно прибрать к рукам Белый удел. Закрепить его за своими потомками. Чушь, на самом деле: любой, кто увидит слепок твоей энергетики, чётко различит наследие Белой ветви. По крови и силе ты дочь Бориса. В этом нет ни малейших сомнений.

— Но ведь данные медицинских обследований доступны не всем. Не так ли?

Мама улыбнулась одобрительно и даже гордо, явно довольная такой прозорливостью.

— Верно, родная моя! Зришь прямо в корень. Личное дело твоё, включая анализ энергетических слоёв, видели: сам Владивод, пара сотрудников в его Тайном приказе, да руководство Лицея. Постепенно информация утечёт на сторону, но поверят ей не сразу, и, полагаю, не все.

Я не глядя нащупала кружку. Хлебнула судорожно, не чувствуя вкуса.

— И меня сейчас — что? Могут счесть наследницей престола?

— Разве что очень побочной. Владивод, однако ж, имеет полное право назначить тебя наследницей специальным указом. И, знаешь, вариант этот взбодрил всех просто необычайно! Как я и говорила: великолепный скандал. Аж вспомнить приятно.

Я схватилась за голову. Хрипло спросила:

— А папа знает?

— Борис? Разумеется. Когда стало между нами складываться что-то серьёзное, я всё ему в подробностях выложила. О таких вещах договариваться надо на берегу, мой дружок. На будущее — запомни.

— И он… не возражал?

Айли посмотрела на меня очень ровным и пристальным взглядом. Разом всплыл в памяти тот разговор, когда мне объяснили, что мама и папа разводятся, а детям вмешиваться в личную жизнь родителей не подобает. Взрослые меж собой как-нибудь разберутся. Сами.

— Оля, мой статус — пустая формальность, и всегда был таким. Что тебя так огорчило?

— Я… просто… — и вот тут меня прорвал: — Мам, ну ты же всегда была женой папы! Все это знают, и в паспортах у вас так записано, и даже фамилия у тебя до сих пор остаётся — Белова! Какие ещё могут быть левые князи⁈

Айли откинула голову и захохотала. Легко, свободно, сверкая весельем в невозможно синих очах и золотыми заколками в светлых косах.

— Ох, Оля! — простонала она. — «Левые князи…» И в самом деле: какие?

И снова захихикала, несерьёзная, точно девчонка. Я мучительно покраснела. Одним жадным глотком допила свой чай.

— Прости, — прошептала. — Но почему ты… Почему этот статус так и остался формальным?

— Потому что я себя не на помойке нашла! — неожиданно хлёстко отрубила Айли. — И с детьми своими никогда подобного не сотворю. У вас вроде директором сейчас Всеволод Воронёнок, верно? Можешь у него поинтересоваться при случае: каково было жить обойдённому троном сыну Великого князя? И каково потом пришлось его ветви?

Улыбка её была, как осенний ледок поутру над тёмной и непонятно насколько глубокой трясиной. Мелькнула и тут же растаяла. Айли вдруг нахмурилась, подалась вперёд.

— Оля, это шутка была. Слышишь меня? Не вздумай спрашивать о таком! Ольга Белова!

— Да, — сказала я, не чувствуя немеющих губ. — Слышу. Не буду. Я поняла тебя, мама.

И я действительно поняла: что правду здесь и сейчас Айли озвучивать не собирается. Поверить, что при желании она не сумела бы оказаться законной женой, я не могла. Не берусь судить, что там за Владивод такой, но, видимо, где-то с ним или с титулом его серьёзный имелся подвох. Уж настолько-то я свою матушку знала. Если б Айли хотела быть Великой княгиней, то давно бы ей стала.

Впрочем, неважно. Допрашивать маму среди стёкол и стен, у которых, возможно, имеются лишние уши, в планы мои не входило.

В голове было гулко, как после очень громкого звона. Я встряхнулась, вспоминая, не ляпнула ли я в запале чего-нибудь важного. Вроде нет, но вот информация о нашей семье, и что мама, выходя замуж за папу, меняла фамилию, была лишней. Не стоило мне, конечно, вслух о таком говорить, мало ли, вдруг потом окажется важным.

— Доедай свой пирог, — с благосклонной улыбкой сказала Айли, — И пойдём потихоньку. Темнеет осенью рано.

Я послушно кивнула. И впилась зубами в пирог. Очень вкусный, ароматный и тёплый, с начинкой из красной рыбы.

* * *

После ужина мы прогулялись по широкой, залитой алыми отблесками вечера набережной. Просто шли молча по выложенной мозаикой дорожке, а «Одна песня» скользила по волнам следом за нами — совсем рядом, за ажурной оградой решётки. Потом спустились к воде по выдолбленной прямо в скалах лестнице, ступили на борт.

— А где комит Нотар? — вспомнила я. Весь вечер оглядывалась, подспудно ожидая заметить знакомую тень. Но нет, мамин призрачный напарник по Корпусу сегодня не появился.

— У Валентина свои дела, — рассеянно, явно думая о другом, ответила Айли. — То, что летом он сумел найти время для моих проблем — редкая и большая удача. Я, к слову, тоже занята буду сейчас. Поворот на зиму — всегда очень сложный период.

Она взяла меня за плечи, развернула, пристально поглядела в глаза. Прищурилась:

— Смотрю, пробуждение памяти крови проходит успешно.

Я фыркнула.

— Глупость какая-то! Разве можно так учить языки?

— Можно? — совсем уж разулыбалась мама. — Ольха моя, весь этот вечер мы говорили с тобой на латыни!

Что? Нет! То есть… Да? То есть, действительно? Но как так-то?

В голове вновь зашумело, а мама порывисто обняла меня. Прижала к груди. Крепко-крепко.

От воспоминаний о проведённом ритуале меня вновь затошнило. Уши наполнили голоса и мелодии, глубокое, горловое пение резонировало где-то в самых костях. Кто-то спрашивал о чём-то. Кто-то, кажется, звал. Кто-то, напротив, велел убираться подобру-поздорову.

Со вздохом мама меня отпустила. Усадила в кресло, укутала пледом.

— Единственная моя доставит тебя домой. Не сиди сегодня долго, ладно? Ложись сразу спать.

Она провела рукой по моим волосам и не оглядываясь покинула рубку. Через минуту сошла на берег, что отдалось в «Одной песне» пустотой и печалью. Судно вздрогнуло, отходя от причала. Развернулась в протоке. Я закрыла глаза, борясь с подступающей тошнотой. Латынь, ну надо же. И действительно ведь — понимаю! И думать на ней могу, и, наверное, получится даже писать. Очень странное ощущение. Действительно, странное.

Погребальная лодья послушно скользила по волнам. Путь её вёл в иной мир, родной, но с каждым днём всё более чуждый и неуютно-тяжёлый.

Я парила в густеющих сумерках и, кажется, растворялась в них и в зовущих меня голосах.

* * *

Дома лифт, конечно, опять не работал. Очень хотелось прилечь. Чтоб тишина и покой. И спать завалиться пораньше.

Когда я под ненавязчивым присмотром одного из Сергеев распахнула дверь и шагнула в квартиру, встретил меня оглушительный визг. Кто-то мелкий, юркий и просто невероятно быстрый метнулся под ноги. Каким-то чудом невероятным умудрилась не пнуть на старательно пестуемых в последние дни рефлексах, а ухватить паршивца поперёк пуза.

— Оля, не держи распахнутой дверь! И лови Петю! — раздался со стороны кухни торопливый, с нотками паники женский голос. — Он всё время на лестницу норовит удрать. Потом не поймаем!

«Галка вернулась! — запоздало, будто откуда-то издалека пришла мысль-осознание, — И конечно, с галчатами».

В душе радость от долгожданной на самом-то деле встречи боролась с усталостью и раздражением. Я очень, очень скучала по братьям и хотела их видеть. Просто как-то вот не прямо сейчас.

Бедром захлопнула тяжёлую створку. Галчонок Первый сосредоточенно сопел и извивался, порываясь сбежать. Подняла его повыше и почти против воли своей улыбнулась. Петя повзрослел. За проведённое на даче лето сей солидный мужчина и вес набрал, и в росте прибавил, и лицо у него поменялось, и взгляд. Совсем уж серьёзный молодой человек стал. Сразу видно — два с половиной года сравнялось товарищу.

— Ну здравствуй, Белов Пётр Борисович! Давненько не виделись. Куда это ты так торопишься?

Показалось сначала: он меня не узнал. По возрасту вроде и не должен был, да и лучше, чтоб не запомнил ребёнок нашу последнюю встречу: плен в подгорных чертогах Хозяина Холодной Воды, долгую дорогу домой, беспомощное бултыханье в колодце. Но по сердцу резануло почему-то разочарованьем и болью. Дыхание перехватило.

— Оя, пусти! — рванулся из рук малолетний гуляка. — Оя, кочу! Пусти!

Я заморгала, прогоняя ненужные слёзы, прижала мелкого паршивца к груди. И тут в дверь за спиной постучали.

— Ольга Борисовна, — раздался едва слышимый за бронированной створкой голос Сергея. — Вы в замке ключи позабыли.

Раздражённо шипя, вновь распахнула дверь, вытащила из замочной скважины ключ, поблагодарила охранника. Тот косился на ребёнка у меня на руках с выражением глубочайшего недоверия. Видно, приходилось уже ловить этого любителя догонялок и пряток. А ведь только сегодня они и приехали в город!

Галчонок, почуяв близость свободы, принялся вырываться с удвоенной силой. Потом вдруг ка-ак вцепится зубами прямо мне в руку! Поперхнувшись, я шмыгнула обратно за дверь. Сдавила челюсть, разжала бульдожью практически хватку.

— Ну, знаешь ли! А ещё называется «брат»! Вообще-то, было по-настоящему больно.

— Ольга!

С кухни выбежала на шум темноволосая женщина. Галка. Вторая жена моего любимого папы и мать не менее любимых мною галчат. Она молодая ещё, лет где-то двадцати пяти, хотя от усталости и тревоги порой кажется старше. Тёмные волосы, тёмные и — приходится это признать — умные глаза, выдающийся нос хитрой птицы. Как начала кормить Второго Галчонка, она очень быстро стала сбрасывать вес и сейчас выглядела откровенно худой и при том полногрудой.

И я, вот честно, не хотела с этой женщиной опять ссориться. Да, мачеха, и да, разлучница, выскочившая за отца едва ли не раньше, чем на бумагах о разводе чернила просохли. Но в свете обрушившихся на меня чудных открытий — об опасных наследиях, о сваренных в супе соперницах, о намечающейся грызне за бесхозный удел — Галку было скорей даже жаль. Не знаю, понимала ли юная, по уши влюблённая аспирантка, куда лезет на самом-то деле. Но обратной дороги для неё и её детей уже не осталось.

С другой стороны, в свете тех же чудесных открытий — а такая ли Галя на самом деле дурёха? Может там, в тихом омуте, тоже опасный секрет завалялся? Я прищурилась подозрительно на эту роковую во всех смыслах красавицу, пытаясь высмотреть в её прошлом повергаемые царства или хотя бы какого-нибудь «левого князя».

— Оля, ну что ты застыла? Отпусти Петю. Он маленький и не понимает.

О да, я совсем не хотела заново ссориться с Галкой. И желаний этих благих хватило ровно до того момента, пока мачеха не открыла свой рот. Ёжики-коржики, как же она меня бесит!

— Знаю, — ответила я, пытаясь сохранить ровный тон. — Ребёнок маленький и не понимает. Поэтому нужно ему объяснять, что кусать своих родичей — недальновидно и плохо.

Поставила аккуратно мальчонку на ноги (он тотчас куда-то сбежал), принялась снимать обувь.

— Что? — нахмурилась Галка. — Что ты бубнишь?

— Это латынь, — хмыкнул вышедший из-за её спины товарищ Белов, удерживая на руках младшего сына. — Видать, начались настоящие занятия в школе — давно пора. Здравствуй, солнце. Голова очень болит? Посидишь с нами, или сразу же ляжешь?

— Я бы с Юрой чуть-чуть посидела, — улыбнулась я гудящему что-то под нос карапузу. — Он такой стал большой! Почти уже на человека похож, правда-правда!

Разница в несколько месяцев для младенца огромна. Там, где раньше на руках у родителей лежал лишь рассеянно пялящийся в пространство инопланетянин, теперь я встретила пытливый и вполне себе осознанный взгляд. Галчонок второй осмотрел меня с явным сомнением. И улыбнулся.

— Ползать начал. И сам садится уже, — с гордостью отрапортовал товарищ Белов. И подкинул довольно смеющегося Юрку в воздух. — Мастера боёвки вам тоже назначали?

— Лад, сын Люта, из младшей ветви рода Лесьяр. И, по-моему, он тебя знает.

— Лесьяры? Сильный лесной клан. Как Лешины на юге и Лембо на перешейке: егеря, оборотни, знатоки леса. До войны многолюдный был род, у них многие бились под Опрокинутым небом. Те, кого я знал, вряд ли выжили.

Мрачные воспоминания разбились о верещание требующего к себе внимания младшего сына. Папа зарычал, низко и ласково, щёлкнул зубами над Юркиным пузом, снова подкинул его повыше. Мелкий взмыл, с радостным воплем, чуть не под потолок!

— Борис! — взвизгнула Галка.

— А я? — с размаху врезался в отцовскую ногу Галчонок Номер Один. Попытался залезть по штанине. Папа, смеясь, подхватил и старшего сына тоже, повернулся ко мне, с лёгкостью удерживая их обоих:

— Мой руки и на кухню пойдём. Заварю тебе травы. С мёдом!

* * *

Этой ночью, когда в приоткрытое окно заглянула луна, я вздрогнула и, повинуясь внутреннему приказу, проснулась. Поднялась, осторожно высунула нос из своей анфилады. В квартире стояла благословенная тишина: Галка с галчатами спали. А вот папа всё ещё сидел в своём кабинете. Работал.

Вообще, реакция мачехи на моё появление была странной. Ей не сказали ничего о похищении Пети, но что-то недоброе молодая мать явно чуяла. Смотрела с нехорошим, довольно-таки прохладным прищуром.

Впрочем, отношение её разительно переменилось, стоила папиной жене обнаружить у себя в квартире новые квадратные метры! Галке коротко объяснили, что мне нужны были свои комнаты, а посему в кабинете отца волшебным образом растянули пространство, уместив на втором ярусе чуть ли не крыло небольшого дворца. Молодая жена, как выяснилось, обо всей этой истории с другими мирами и магическим прошлом папы слышала, но, видно было, что всерьёз её не принимала.

Теперь зато впечатлилась. Белова Галина Петровна медленно переходила из комнаты в комнату, и я прямо видела, как в глазах её хороводом танцуют столбики цифр. То ли формулы преобразования пространства, то ли бухгалтерский строгий учёт, судить не берусь, но какие-то выводы для себя мать галчат явно сделала. Совершенно спокойно приняла тот факт, что время падчерицы отдано теперь будет в первую очередь тяжёлой учёбе, и сваливать на меня присмотр за детьми в ущерб домашним заданиям больше не выйдет. На объяснения папы Галка спокойно кивнула, прищур её не то чтобы потеплел, но в нём стало меньше эмоций и больше расчёта.

Расчёт, к слову, меня вполне даже устраивал. С такой Галкой можно было пробовать договориться. Впрочем, в данный момент мачеха, со всей её нелинейной логикой, оставалась заботой дня завтрашнего. Прямо сейчас мне нужен был папа.

Я спустилась к нему, бесшумно ступая босыми ногами. Скользнула между шкафов точно призрак в старой пижаме, подошла к креслу перед рабочим столом, присела. Долго молча смотрела, как мой отец сверяет что-то по сметам.

В голову невольно лезли недавние откровения мамы. Борис знал, что жена его связана навсегда с другим мужчиной, и совершенно по столь скандальному поводу не беспокоился. Однако, как только почувствовал, что Айли их совместную жизнь убирает в сундук, чтобы доставать, лишь когда ей будет удобно, — тут же разорвал отношения.

Нужно, наверное, чётко знать, кто ты есть, чтоб вот так вот держать границы дозволенного. Я всегда восхищалась этой цельностью отца, его нерушимой уверенностью. Пыталась думать, как он, и решения принимать, как он. Старалась на него быть похожей.

Через несколько минут Борис подвёл черту под какими-то цифрами, кивнул удовлетворённо и закрыл свои папки. Поднял голову от бумаг. Улыбнулся:

— Я так понимаю, со Всеволодом Воронёнком ты поговорила?

— Да.

— И что-то решила?

— Да, — я осторожно выложила перед ним деревянный круг с насечками, в которых уже закреплены были созданные моими руками нити. — Есть одно плетение, вовсе не сложное. Позволяет запомнить чужие слова так, что будут они с губ срываться, будто свои. Отец, ты одолжишь мне ненадолго твой голос?

И Борис из Белой ветви медленно, с предвкушением улыбнулся.