Весь день мы дремали. Мне снилось, что я стала большая, как Мириам, мы с ней летаем на золотом драконе, а он выдыхает свет и пар. Мы проплываем над вывеской Голливуда, парим над обсерваторией Гриффитс-парка, две величественные толстые женщины у всех на виду. Мы обе одеты в одинаковые длинные черные шелковые платья – как то желтое, которое было на Мириам в тот вечер, когда мы ходили в китайский ресторан, только черные. Мы обе накрашены одной и той же помадой Ruský Rouge. И помада всюду размазана по всем соломинкам, звездам, вилкам и лунам и конфеткам и киноэкранам и телевизорам и домам и деньгам всего мира. Мы передаем эту помаду из губ в губы, открыто, пусть видит весь мир. Мы заводим одинаково мужчин и женщин, мужчины хотят нас, женщины хотят быть нами. Они завидуют нашей роскошной свободе. Мы – двойное зеркало, отражающее их скрытые желания. Зеркало, обрамленное позолоченным бамбуком.

И мы целуемся между глотками из «Чаши скорпиона». Мы целуемся, откусывая курятину в кунжуте. А в облаках на огромном пироге с зеленым луком сидит рабби Йехуда-Лива бен Бецалель.

И кивает одобрительно.

– Так это в самом деле! – говорю я ему.

– В самом деле, в шмамом-шмеле – какая тебе разница? – ответил он. – Не смотри в зубы дареному коню. Есть эманации бога, которые мы видеть не можем. Важно, что ты их чувствуешь.

– Но я хочу знать!

– Ты думаешь, кто-нибудь знает? Мать любит то, что видит она в своем дитяти. Люди любят миф о родине. Ты любишь свою Мириам.

Я ему протянула Ruský Rouge. Он написал на небе слово ЖИЗНЬ, потом, играя, запустил мне в голову печенье с предсказанием.

– Вот что запомни, – сказал он. – Мир духовный и мир физический идут рука об руку.