Утром Мириам лежала в моей постели натурщицей Рубенса – волосы разметались по подушке, безмятежное тело на простыне.

– Доброе утро! – сказала я.

Она обняла меня двумя руками, сказала шепотом «доброе утро» и потянула меня на себя сверху.

Я посмотрела на часы.

– Ой! Мне быстро-быстро надо под душ и на работу. А ты оставайся здесь!

– Нет, не ходи! – ответила она. – Останься со мной.

Я посмотрела на розовые щеки, на пухлые алые губы. Она могла меня просить о чем угодно – я на все была готова.

– Ладно.

Я позвонила в офис сказать, что болею. Ангиной.

Трубку сняла Ана, и пока я грустным голосом сообщала о своей болезни, Мириам пыталась целовать меня мокрыми губами.

– Прекрати! – зашипела я на нее.

– Что там делается? – спросила Ана.

– Да ничего, – ответила я. – Температурю, немного крыша едет от этого.

– Ага-ага, – сказала она.

Я знала: она решила, что я в постели с Джейсом.

Когда я повесила трубку, Мириам мне сказала, что хочет пойти в «Дуфиз» и устроить нам небольшой пир.

– Я с тобой.

– Ты оставайся в постели, – велела она. – Дай мне. Я хочу это для тебя сделать.

Я смотрела, как она встает, наслаждаясь видом ее обнаженного тела со спины: ниспадающие складки и задница как отдельная планета. Я бы написала ее портрет, если бы умела рисовать. Я бы вырезала ее из камня, если бы умела ваять. Я бы сделала тысячу идолов Мириам и поклонялась бы каждому из них. Но умела я только сидеть и глупо улыбаться, думая об этом. Мне хотелось остановить время прямо сейчас, когда она вот-вот уйдет, чтобы снова ко мне вернуться.

Услышав, как закрылась наружная дверь, я запустила в голове слайд-шоу про будущих Мириам и Рэйчел. Вот Мириам сидит на унитазе в нашей общей квартире, даже не закрыв дверь, и журчит струйка. Вот Мириам и Рэйчел на каникулах в русском лесу, собирают грибы. Мириам – сиделка, подающая варенье, мороженое и чай с медом заболевшей Рэйчел. Мириам в синем пальто и шапочке под цвет возле торгового центра пригородной нью-джерсийской зимой. Мириам с ножом в руке готовится вынести вердикт моей первой попытке приготовить стейк с перцем. Мириам, мать семейства, держит свечи во главе длинного стола – хотя наших детей у меня не получилось изобразить. Мириам и Рэйчел, две старухи, играют в маджонг в «Бока Ратон» и читают бумажки из печений с предсказаниями.

Она вернулась и принесла целый пир: шоколадные пончики, бублики, сливочный сыр и копченый лосось. И горячий шоколад. Я лежала на кровати, смотрела, как она все это разворачивает, и думала: мама. Нет, сестра. Потом еще подумала возлюбленная и подруга, но ни одно из этих слов не было полностью точным.

Завтракали мы в постели, голые. Мириам кормила меня, а я ее. И я думала: что, если я ей когда-нибудь скажу, какой я была раньше, с расстройством пищевого поведения, все эти годы? Думала: поймет ли она? Я чувствовала, что опасно было бы делиться реальными подробностями этой болезни, что это отравит то удовольствие, с которым мы вместе едим. И другие слова я тоже не вспоминала по тем же причинам. Мне не хотелось ставить диагноз нашим отношениям. Слова «девушка» я не употребила – в конструкциях типа «теперь ты моя девушка?» Я не стала спрашивать «Кто мы друг другу?»

Она едва успела доесть, как я на нее залезла. Стала скользить по ней, крепко прижимаясь к ее промежности своей. Я воображала, что наши клиторальные капюшоны соединяются, клиторы целуются при каждой фрикции. Глянув на ночной столик, я увидела глиняную фигурку: завитки розового, синего, желтого и зеленого. Глаз у нее не было, но она мне подмигивала. Рта тоже не было, но она улыбалась.