– Пожалуй, Бетт мне больше нравится, чем Одри, – шепнула я Мириам в полутьме кинозала.

Мы уже пятнадцать минут смотрели «Все о Еве». Мириам посасывала конфетку из пакета, который мы взяли на двоих. Еще у нас был пакет арахисовых «M&M», который мы купили и поставили между собой в держатель на подлокотнике.

– Я тоже так подумала, – прошептала она, гоняя во рту конфету. – Бетт крутая внутри и снаружи, правда ведь? И это хорошо, это класс. А Одри снаружи хрупкая, а внутри ты знаешь, как она тверда. Это как у арахисовых «M&M’S». Она повыше классом будет.

– Но ведь арахисовая «M&M’S» должна таять во рту, а не в руках, или как там?

– И все знают, что на самом деле это не так.

– Ну, ладно.

Мы замолчали, какое-то время молча смотрели кино и жевали конфетки. А потом я шепотом задала еще один вопрос:

– А держаться за руки в кино – это как?

– Чего? – переспросила она тоже шепотом.

– Держаться за руки в кино? Девочкам это можно?

Она замолчала надолго. Я уже думала, что она просто проигнорирует вопрос, и мне стало за него неловко – будто я какую-то черту переступила. Я ведь притворялась невинной и наивной, не знающей, что можно и чего нельзя делать девушкам-ортодоксам. Но в кино держатся за руки только влюбленные, это все знают.

«Эц хаим хи ламахазиким ба, ветомехеа ме’ушар», – подумала я про себя.

На экране черно-белая Энн Бакстер сидела на лестнице с черно-белой Мэрилин Монро, говорила, воркуя, черно-белому Гэри Мерриллу: «Если больше ничего нет, то есть аплодисменты. Я слушала за сценой, как аплодирует публика. Это как… как если бы волны любви перехлестывали через рампу и окатывали тебя».

Мириам неожиданно повернулась ко мне. Я почувствовала это движение, ее дыхание рядом с моим ухом.

– Да, – шепнула она. – Девушкам можно держаться за руки в кино.

Я смотрела прямо перед собой, на экран, и не смела шевельнуться. Попыталась посмотреть на нее уголком глаза, в профиль, и она, кажется, улыбалась. Но я не была уверена, я не знала, что делать. Потянуться к ней, как ко мне парни тянулись – вот так, поднять и вытянуть руку? Или сделать вид, что полезла за конфетой, а потом накрыть ее руку ладонью?

Сосчитав от десяти до одного, я подвинула руку к конфетам, но когда их нащупала, провалила миссию. Вместо того, чтобы обогнуть пакет и направиться к настоящей своей цели, я засуетилась, и моя рука оказалась в пакете. Зачерпнув несколько, я сунула их в рот и вернула руку в базовый лагерь – к себе на колени.

– А зачем? – вдруг шепнула Мириам.

– Что зачем?

– Зачем тебе это надо было знать?

Я посмотрела на ее лицо в свете экрана, на штрихи света и тени, играющие на бледной коже. Она была как луна, проходящая фазы в ускоренной перемотке.

– А! – ответила я. – Потому что я хотела тебя взять за руку.

И вот просто взяла.

Это было невероятно. Этим простым жестом я стала ближе к ней, чем кто бы то ни было. Ее рука в моей – это была интимность глубже, чем половой акт, чем все мои прошлые перформансы ради наслаждения.

Меня подхватила волна бесстрашия, я была выше всего мира, трепет пробирал до костей, электричество пронизывало от волос до кончиков пальцев ног: я держала ее за руку, и она мне это позволила. Ощущение счастья – и порыв ее защитить в этой темноте кинозала. Я застыла совершенно неподвижно. Была так спокойна, так полна ощущения нашей близости, единства, что любое микродвижение любой из нас было громчайшим заявлением на всю вселенную: движение ее пальца, звук, когда она сглотнула слюну. Я могла бы поклясться, что слышала собственный пульс. И фильм шел уже не на экране, а среди нас.

Вдруг она отпустила меня, и моя рука упала на кресло. Изнутри стала подниматься волна разочарования. Когда мы взялись за руки, это было как прибытие домой, как ответ на вопрос, как слово «да». Но она выпустила мою руку – и это, видимо, был другой, более окончательный ответ.

«Ну, да, – подумала я. – Значит, так оно и есть».

Я смотрела, как она шарит рукой в пакете с конфетами. Она для того меня и отпустила, чтобы конфетку взять?

Мириам сунула в рот конец конфетки, сомкнула на нем губы. И снова протянула руку ко мне. Я ей слегка эту руку пожала, и снова по мне пробежали искры, по каждому дюйму кожи, по каждому волоску на голове. Ощущение восторга.

И так мы сидели долго, не шевелясь, и Мириам только иногда отнимала руку – взять новую конфетку. Мы не глядели друг на друга – ни я, ни она. И единственное свидетельство, что мы – разные личности, бывало заметно, когда одна из нас отпускала руку, чтобы взять конфетку или что-то на себе поправить. Первый раз, когда я отпустила ее руку, чтобы потереть лоб, мне было страшно. А что, если пока моя рука будет путешествовать, переменятся правила, и ее рука станет вдруг для меня запретной? Или просто, когда я верну руку на место, руки Мириам там не будет? Я быстро потерла лоб, потом снова схватила ее руку, выдохнув с облегчением, когда нашла ее на месте. И каждый раз, когда наши руки соединялись снова, это был возврат блаженства.

Я надеялась, что у меня не слишком влажные ладони. У нее они вообще не потели. Кожа у нее была мягкая и на ощупь как пудра; она вызывала воспоминание о старинной промокательной бумаге, о фиолетовых пастилках, о лепестках чайной розы. Переплетение складок между большим и указательным пальцем было как трубчатый раскрытый рот каллы. И я очень нежно указательным пальцем провела по губе этого рта. Осторожно и почти не касаясь, будто собирая пыльцу. А потом, будто собрав ее достаточно, очень медленно погрузила пальцы в мякоть, где над складками встречались, круглясь, основания большого и указательного. Медленно-медленно вошла в горло этого цветка, будто желая еще пыльцы добыть изнутри.

И вспомнила, войдя в цветок, что это не цветок вовсе, это рука Мириам. И я не только эту руку глажу, но и двигаюсь внутри нее – ласково, утешительно, но, без сомнения, сексуально.

Я остановилась, пальцы замерли возле этого цветочного входа, сладчайшего отверстия, не проникая, я просто оставила там палец, чтобы она как-то чувствовала эту заполненность. И заметила, что сама шевелю языком взад-вперед возле зубов, как колибри – будто язык хотел быть тем самым пальцем, и чтобы ее рука была еще где-нибудь. Язык уже саднил – наверное, я долго это делала.

В следующий раз, когда она полезла за конфеткой, направление наших рук изменилось. Ее рука уже не была цветочным отверстием, это моя рука открылась как кружок, а ее стала пальцами, тем предметом, который проникает. Неожиданное было ощущение, как похожа была ее рука в моей на член: толстая, твердая, плотная, теплая. И когда член шевельнулся, я подумала на миг, не хочет ли он трахнуть мою руку, но нет – он снова распластался в ладонь, и моя рука ответила тем же, и все пальцы Мириам стали ощупывать мою кожу.

Найдя линию жизни, Мириам чуть почесала ее пальчиком – скорее пощекотала, вверх-вниз, будто бессознательно или случайно. Она это сделала невероятно мягко – как призрак, обитающий в доме, ускользающий, ощущаемый лишь колебанием воздуха. И эта щекотка так меня стимулировала, что я подумала, как бы влага не проступила через одежду, если со мной сейчас это случится прямо на сиденье кинотеатра.

«Эц хаим хи ламахазиким ба, ветомехеа ме’ушар», – подумала я.

И каждое движение ее пальца я ощущала там, внизу, так что когда она дошла до верха линии жизни, она, едва касаясь, гладила мне клитор. А когда опустилась к основанию ладони, то проводила пальцем по внутренним губам, вверх и вниз, почти входя в меня, но никогда не входя совсем. Нет, даже не «почти входя». Даже близко такого не было, даже похоже.