На улице, по дороге из «Золотого дракона» в кино, Мириам разломила печенье с предсказанием. Уже стемнело, но тротуар был освещен фонарями.

– Вы умеете справиться с любой ситуацией, – прочла Мириам вслух.

– Это правда? – спросила я.

– Не сомневайся, – ответила она, хрустя печеньем и роняя на грудь водопад крошек. – Печеньки не врут.

– Всякий, кто тебя видел в работе, когда в «Йо!Гуд» наплыв публики, никогда с этим спорить не будет.

– Ну, у меня была работа и погорячее, чем в «Йо!Гуд», – возразила она.

– Правда?

– Вожатая в летнем лагере. Пять сезонов.

– Круглосуточный?

– Дневной. Лагерь «Шимшон» в Беверли-Гроув. Самый младший отряд. Рисование, поделки, баскетбол. Я классный защитник.

У нее на платье морщины там, где нависали складки живота, когда мы сидели в ресторане. Когда она идет и колышется, застрявшие на платье крошки сползают с груди в эти морщины.

Пытаюсь себе представить, как она играла в баскетбол.

– Игры с парашютами, плавание, – продолжала она. – Два раза надо было этих паршивцев спасать, чтобы не утонули.

– Ух ты!

– Ага. Открой свое печенье.

Я послушалась, щелкнула, открыв печенье, и прочла предсказание вслух:

– «Дорога ведет вперед. Ожидаются задержки», – прочла я. – Класс. Это, конечно, о пробках?

– Угу.

– На самом деле идеальное предсказание для Л-А, если подумать. «Избегай дороги 405 и живи счастливо!» Вот мое предсказание.

Мириам засмеялась.

– «Избегай 10-восток между пятью и восемью вечера!»

Я сложила две половинки печенья и стала ими говорить, будто птичьим клювом, сводя и разводя их: «Думаешь, так просто доедешь до Санта-Моники утром в четверг? – спрашивала птица. – Ни фига. А про Уилшир даже и не думай. Приятного тебе будущего».

Мириам засмеялась сильнее.

– Перестань, – сказала она, отфыркиваясь и утирая лицо. – У меня небось вся морда в помаде?

– Нет, – ответила я, жуя печенье. – Ты ее всю слизала за ужином.

– Вот как? Хочу опять накраситься.

Мы остановились у витрины мебельного магазина – он был закрыт, но изнутри ярко освещен. Мириам достала помаду из сумки – маленькой бирюзовой кожаной, как у старой дамы.

– Можешь опять меня накрасить? – спросила она. – А то вид жуткий.

– Не вопрос.

Я придвинулась к ней в желтом уличном свете. Так близко, что чуяла запах соевого соуса, чеснока, сладкого перегара в ее дыхании. Мириам подавила отрыжку, мы обе засмеялись. «Не стесняйся, – хотелось мне сказать, – рыгни, ты мне нравишься, и воздух в тебе, вся ты». Но я в этом желтом свете ничего не сказала.

Над нами был навес, а над ним нависала пальма, будто это была какая-то двойная хупа, и калифорнийский бог благословлял нас, и говорил калифорнийский бог: «Да, дщери мои».

Я подумала, не поцеловать ли ее, вот тут прямо на улице, лизнуть этот изгиб верхней губы, присосаться к ней изнутри, и это слово у меня гулко отдавалось в мозгу: дщери дщери дщери дщери. Но я только накрасила ей губы помадой, накрасила быстро, потом шагнула от нее, из круга света, и сказала:

– Вот.