– Начнем с супа вонтон, – сказала Мириам официанту, когда мы уже перешли на розовую банкетку. – Потом перченый стейк, курятина с кунжутом, вот эта специальная жареная лапша от шефа и жареная утка с рисом.

Официант выдохнул через поджатые губы, будто сомневался, что мы все это съедим. Или беспокоился, что действительно съедим.

– Да! – вспомнила Мириам. – Еще нам пу-пу – тарелку закусок. Ее сразу после супа, но до всех следующих блюд. Повару скажите, чтобы оставил на нее время.

– Извините, пу-пу есть только на четверых или на восьмерых, – ответил официант.

– На четверых нормально будет, – сказала Мириам и подмигнула мне.

У нее больше не было помады на зубах, зато в помаде оказалась вся соломинка. Как-то она очень уместно смотрелась с этой арбузной чашей и коктейльными зонтиками, будто девушка «ретро пинап» решила вечерок развеяться, никого не оставив равнодушным.

– Чего-нибудь еще, Рэйч? – спросила она.

– Нет-нет!

Я замотала головой.

– И еще две таких же, – сказала Мириам официанту, показывая на «чаши скорпиона». – Только очень холодные.

– Все, мне хватит, – возразила я.

– Ладно, одну. Она у меня отопьет, – решила Мириам. – Потом посмотрела на меня: – Не справляешься? – спросила, ухмыляясь.

Моя реакция на суп вонтон была ей приятна. Когда я прокусила первую ложку, мягкая лапша освободила чесночное содержимое, струя соленого бульона брызнула мне в рот, и я испустила громкий стон.

– Что, хорошо? – спросила Мириам.

– Господи боже мой! – промычала я с набитым ртом.

– Я тебе говорила, что ресторан классный. Кошерный – не обязательно значит плохой.

– А я так и не думала.

Где ей знать, что любая китайская еда, хорошая, плохая, сейчас была бы для меня восхитительна – я ее столько лет не пробовала.

– И вонтон у них полностью на курице, – сказала Мириам гордо. – Без свинины.

– Ух ты.

Я смотрела, как она работает ложкой, оркеструя каждый глоток. Первым делом она в миску бульона добавила пряной горчицы. Потом методично, вонтон за вонтоном, стала разламывать их пополам, окунать половинки в утиный соус и только потом закладывать в рот. Я последовала ее примеру, действуя тем же методом. Вонтоны лопались у меня во рту, устраивая сладко-пряный праздник.

И тут приплыла тарелка пу-пу.

– Дорогу, дорогу! – провозгласила Мириам, когда возле нас оказалась деревянная чаша, пылающая изнутри огнем.

И мы начали дважды обмакивать все, что на ней лежало: яичные рулеты, рисовые рулеты, луковые оладьи, клецки.

– И сливового соуса еще! – сообщила Мириам официанту. – Да побольше.

И еще раз, когда принесли наше основное блюдо:

– Еще сливового соуса!

Она ткнула ему миску, будто он должен был знать, что мы решим ванны принимать из этого соуса.

А мне и правда хотелось в эти соусы погрузиться. Перченый стейк был так хорош, что я готова была подливку съесть отдельно. Слышимо вздохнув, я положила в рот нежный кусочек мяса, сопроводив его ломтиком лука. Черт побери, они вина, что ли, в эту хрень добавили?

– Ну? – спросила Мириам.

– Влажно.

– И?

– Сочно.

Но самое мое любимое – это курица в кунжуте. Мне нравится, как сладость контрастирует с пряностью, и что нет в ней овощей. Мне теперь вообще никакие овощи не нужны. Это такой декаданс – обвалять курицу в кунжуте и муке и пожарить в соусе, от которого жиреют. Вот что придает ей дополнительную восхитительность: знание, что под всеми этими углеводами и жирами – курица, бывшая здоровым питанием, но переставшая им быть во имя вкусности. Это вроде как сказать этой курице: а шла бы ты нах. Всему миру сказать – шел бы ты нах!

– Ну меня нах! – провозгласила я, празднуя очередной откушенный кусок.

Мириам засмеялась, глотнула из «Чаши скорпиона». А потом боком своей палочки для еды взрезала кусок курицы, элегантно и с неторопливой точностью, будто торопиться совершенно некуда. Времени навалом и будет навалом.

Она глянула на тарелку взглядом полководца, разрабатывая стратегию, составляя план. Сперва должно произойти это, потом вот так и потом вот так.

Мириам взяла ленту лапши, обернула вокруг курятины, сверху кусок яйца из жареного риса. Все это она обмакнула в сэкономленный соус от курицы и семена кунжута на краю тарелки. Потом поднесла к губам, закрыла глаза, снова их открыла и впилась зубами. Я смотрела, как она задумчиво жует.

– Ты заинтересовалась моими палочками, кажется, – сказала она.

– Мне нравится, как ты ими ешь.

– Да, это я умею, – ответила Мириам.

– Умеешь.

– Хочешь, тебе сделаю кусочек?

– Давай.

Она своими палочками сделала мне такой же кусок: курица, лапша, яйцо, соус. Я своими палочками взяла этот кусок с ее тарелки. И положила в рот.

– Жуй теперь, – велела Мириам.

– Мммм!

– И как тебе вкус?

– Чудо, – сказала я. – Полная одновременность курицы и яйца. В смысле, что было раньше? Ничего!

– Ага. – Она засмеялась. – И?

– Я имею в виду, как их лента лапши обнимает обоих и одновременно.

– Я поняла. А теперь глотай.

Я проглотила.

Она, гордая собой, сделала следующий кусок – себе. А когда поднесла его ко рту, глянула на меня этими глазами синего льда. «Твою ж мать, – подумала я. – Эту девочку я могла бы любить».

А рядом с ней все еще горела тарелка пу-пу. Это была большая деревянная миска с вороненой решеткой по центру, откуда исходило ровное синее пламя. Синева его была обрамлена красным.

Я смотрела на огонь. Прищурилась, чтобы он превратился в два языка пламени, в двойняшек. Потом моргнула, и он снова стал единым. Я видела, как там что-то горит, какая-то обугленная маленькая штучка – может быть, шкурка от яичного рулета. Но чем дольше я смотрела, тем больше эта штука выглядела живой – как крошечная фигурка сжигаемого на костре. Было туловище, была шея. И череп. Только хотелось надеяться, что это не дурной знак.

«Просто крошка яичного рулета, – сказала я себе. – Ты пьяна».

Но трудно было избавиться от ощущения, что это был человек, символ чего-то предостерегающего. Это была я? Это я сгорала на огне? Чувствовала, что распадаюсь, отделяюсь от себя. И все мои мысли и убеждения, все мои мелкие хитрости и интриги – что они такое? Чтобы успокоиться, я стала мысленно складывать числа: 365 и 780, 1250 и 195. Но не могла вспомнить, как это делается. Ничего сложить не получалось. И мое уверенное знание, что есть что – превратилось в пепел.

Странное было ощущение ужасного одиночества посреди людного ресторана. Мне хотелось встать, выбежать в туалет, попытаться все это выблевать. Но ноги не держали, и я осталась сидеть.

Поставив локти на стол, я стала глубоко дышать. Поднесла руки к глазам – пламя было еще видно в просветах между пальцами. Я насчитала восемь языков.

– Все в порядке? – спросила Мириам.

– Я менора, – ответила я.

Она засмеялась, и я вместе с ней, и тогда мне стало легче. Я не сгорела дотла.

Мне стало спокойнее.

На банкетке возле нас, заметила я, сидят сценографы, едят лапшу с больших тарелок и оживленно разговаривают. Я почувствовала, как нарастает во мне нежность к ним. Мне нравилось, как они разговаривают. Как лапшу едят.

За столом хасидов один встал произнести тост. Остальные зазвенели ложками по бокалам. И эти люди мне тоже нравились. Сверху из динамиков неслась музыка, и она казалась мне красивой. То ли Бетховен, то ли Моцарт, или еще что… и я засмеялась, поняв, что это на флейте пана играют Smooth Сантаны.

Произносящий тост провозгласил:

– Лехаим!

Сидящие за столом хором ответили:

– Лехаим!

Золотой дракон выдул клуб дыма. Флейта Пана прибавила силы.

– Эй! – донесся голос Мириам. – Ты наелась?

Я обдумывала ее вопрос минуту.

– Да, – сказала я. – Наелась.