Я стояла возле «Золотого дракона», жевала никотиновую жвачку одну за другой и ждала Мириам. Вечерний воздух был прохладен, тротуар, машины, автобусы окутаны розовым светом. Волшебный час Л-А. «Золотой дракон» тоже когда-то, наверное, был волшебным, а сейчас в разрухе: труп чьей-то мечты пятидесятых годов в стиле «Голливуд-ридженси».

Фасад – деревенская штукатурка с узором банановых листьев. Она пережила холодную войну, но пала жертвой черной плесени. Вход в красную пагоду стерегли два потрескавшихся лаковых сторожевых льва, у одного отбито ухо. Неоновая вывеска над пагодой мигала: «з л той дра н».

Но как ни странно, заведение пользовалось популярностью. Постоянно входили женщины в париках и выносили пакеты с едой. Гомоня между собой, зашли десять поддатых хасидов. Были посетители и нерелигиозные: стареющая пара голливудских рокеров с татуировками по всей руке, группа людей в заляпанных краской джинсах – наверное, декораторы. Каждый раз, как открывалась дверь, наружу вырывались оживленные голоса, перекрывающие звоны гавайской гитары.

Я подождала десять минут, потом вошла. Было темно, плыл аромат жареной еды, помещение украшали золоченые бамбуковые зеркала и розовые кожаные банкетки. Мириам я не увидела, так что села у раттановой стойки, под прядями-светильниками розового, синего, желтого и зеленого цветов. С потолка над головой свисал золотой дракон и примерно каждую минуту выдыхал клубы света и пара.

Что я здесь делаю? Такое ощущение, будто это место существует лишь как код: ноль отзывов на «Йелпе», веб-страница с названием и меню, а само заведение – светящаяся черная дыра. Всегда мне хотелось удрать в черную дыру. Меня завораживало это сияние. И с кем это я тут свидаюсь в этом китайском ресторане? Строго говоря, это не такая случайная встреча, как если через Тиндер или в этом роде. Но свидание со своей продавщицей йогурта казалось страннее, чем с кем-то, чью фотографию я только в сети видела.

«Да успокойся ты», – сказала я себе.

«А я спокойна», – ответила я.

Бармен принес миску жареной хрусткой лапши, сдобренной утиным соусом и пряной горчицей. Я этой лапши уже больше десяти лет не пробовала, и быстро к ней приступила, макая, хрустя и снова макая. Не помню, чтобы у нее раньше был такой восхитительный вкус.

Тут вошла Мириам. Я облизнула пальцы и помахала ей рукой.

Она опоздала на двадцать минут, но видно было, что вопросы времени ее совершенно не беспокоят. Она плавно двигалась ко мне, выпукло-корпулентная под платьем-халатом с цветочным принтом, рукава кимоно, а на лице улыбка.

«Она и правда существует», – подумалось мне, будто до сих пор я думала, что йогуртная находится в альтернативной реальности, которая исчезает со всем, что в ней, как только я выхожу.

– А забавно, – сказала я, когда она села рядом.

– Что именно?

– Ну, это.

Я показала на нее, потом на себя.

– Ты уже меню смотрела? – спросила она, игнорируя мою оценку ситуации.

– Нет, – ответила я неправду.

Я боялась дать ей понять, что я очень ждала нашего свидания. Но она, кажется, ничего не видела здесь неловкого, потому что жизнерадостно заявила:

– А если так, давай я для нас обеих закажу.

Она щелкнула пальцами, приказным жестом подзывая официанта. Казалось странным, что это делает человек, работающий в сфере обслуживания. Наверняка ей так весь день щелкают.

– Две «Чаши скорпиона», – сказала она.

Нам принесли огромные зеленые фаянсовые чашки, сделанные в виде половины арбуза, до краев наполненные коктейльными вишнями, ломтиками ананаса и дольками апельсина. Запас калорий в каждой такой чаше был наверняка больше, чем я за два дня поглощаю.

– Попробуй, – предложила Мириам, улыбаясь.

Я взяла в губы соломинку и потянула. Это было восхитительно – будто пьешь неоновый колор, сосредоточенный на острове фруктового пунша. Отдельный тропический космос, дополненный кокосом, морем, закатом. От напитка тут же согрелись грудь и живот.

Вдруг мне стало куда как свободнее.

– Ну, алоха! – сказала я.

– Не отставай от меня, – засмеялась Мириам.

– Так голова же отключится.

– В том и счастье.

– Чувствую себя избранной, – сказала я, снова прикладываясь к коктейлю.

– Опять спрошу: ты из каких евреев?

– Была из реформистов, – ответила я, – но сейчас вроде из никаких.

– И тебе нравится быть никакой? – спросила она.

– Вопрос же не в том, нравится или нет. Я просто не чувствую – ну, духовной, что ли, – связи с иудаизмом.

– Забавно, – сказала Мириам. – Никогда не думала, что тут надо что-то чувствовать. Может, потому, что я-то чувствовала всегда. Но ведь в Бога ты веришь?

– Не знаю.

Как-то все это становилось слишком всерьез для первого свидания или что оно такое у нас было. Я потянула коктейль через соломинку.

– Не веришь?

– Ну вот откуда мне знать? Бог же не пишет мне эсэмэсок «привет!» или еще как-нибудь.

– А вот это все что, по-твоему?

Она засмеялась, показывая на огоньки, на драконов, на зеркала и фонарики, на других посетителей, на себя, на меня.

Я промолчала.

– Это Бог, – сказала она, будто замечая очевидное.

– И это Бог?

Я показала на «Чашу скорпиона».

– Без сомнения, – засмеялась она. – Это, может, самое святое, что на свете есть. У меня половина родных алкаши.

– Правда?

– Нет. Но выпить все любят. Приходят люди в шаббат и остаются, и все мы перебираем. Каждую пятницу. Ты приходи обязательно, тебе точно понравится.

Ну почему она всегда во всем так уверена?

– Ты с родными живешь? – спросила я.

– Конечно, – ответила она, будто это самая обычная в мире вещь. – А ты по своим не скучаешь в такой дали?

– Абсолютно, – бросила я так небрежно, будто это была правда.

– Вот как, – тихо сказала Мириам.

Я рассматривала узоры и тени у нее на лице, изучала ее. У каждой черты был свой собственный обитаемый мир. Волосы цвета крем-соды или папирусных свитков, обрызганных светом ночного неба. Брови цвета львов, ленивых львов, принимающих солнечные ванны или лапами поедающих ночью масло при свете фонаря. Глаза: айсберги на гибель кораблям. Ресницы: дым и платина. Кожа – Дева Мария, а еще – очень младенческая. Нос: восхитительный, дышащий. Верхняя губа: розовый пион. Нижняя: роза. Зубы – сразу не скажешь, но открытый рот – все просто: валентинки-сердечки и вход в ад.

Я достала из сумочки принесенную помаду. Мне хотелось, чтобы этот внутренний рот вышел наружу, чтобы все стало красным.

– Это тебе, – сказала я, протягивая тюбик.

Он лежал в пакете с промокательной бумагой.

– Ой, как мило, – отозвалась она голосом толстой старой туристки, которой показывают живописный сенокос.

С каждой минутой становилось все страннее и страннее. Я еще глотнула коктейля и смотрела, как она облизывает нижнюю губу, открывая пакет. Светились в огнях бара ее папирусные волосы.

– Ой, – сказала она, вытащив помаду.

– Я заметила, что ты не красишься, но…

– Я просто не знаю, как это делать. Мама иногда меня достает, что мне пора научиться. Если не научусь, то мужа не найду. Так как она сама краситься не умеет совершенно, то и судить не может.

«Мужа, надо же», – подумала я.

– Ты думаешь, мне надо краситься? – спросила она.

– Да нет, конечно.

– Тогда накрась меня ты.

– Ладно.

Я развернула пластик, вынула тюбик из картонного футляра. Щелкнула крышкой.

– Выпяти губы.

Она раскрыла рот. Никогда еще так близко я не была к ее лицу. От нее пахло чистотой и мылом, а полуоткрытый рот сводил меня с ума. Мне хотелось ввести туда палец. Коснуться ее слюны, проследить очертания изгиба верхней губы, разрисовать ей лицо ее же слюной. Какие же у нее уже влажные губы. Даже слишком влажные, чтобы правильно их накрасить.

– Погоди, – сказала я. – Сейчас только одну вещь сделаю.

И осторожно своей матерчатой салфеткой промокнула влажность на ее губах. Потом прижала помаду, сперва легко, потом сильнее, играя тихую мелодию, потом другую. Красила намного гуще, чем надо, потому что останавливаться не хотела.

– Окей, окей, – сказала она.

Я вернулась на табурет и стала смотреть на нее. Колдовство. Она преобразилась. Несколькими штрихами из целомудренного ротика ягненка сделалась похотливая пасть, слепой щенок обернулся уличной шлюхой. Где раньше красота была чистотой, помада сотворила яркогубую, как поцелуй вампира, развратницу. Но самым классным, самым заводящим было, что невинность никуда не делась, она паром исходила от этого облика – будто девочка нашла женскую косметичку и не знает, не влетит ли ей за это, но ей понравилось.

– Вау! – сказала я, показывая ей эту красоту в зеркальной стороне футляра помады.

– Ммм, – ответила она застенчиво, разглядывая это отраженьице. – А симпатично.

– Чертовка, – сказала я.

Она широко улыбнулась, размазывая помаду по зубам.

«Дашь мне их вылизать?» – подумала я.

– Ладно, – бросила я небрежно. – Так что тут есть хорошего?