Когда я открыла дверь йогуртной, зазвенели колокольчики, а мне показалось, что я теряю сознание. К этим легким головокружениям я привыкла – это была цена за ограничение калорий. Иногда мне это даже нравилось: свидетельствовало, что мое поведение дает нужный результат. Могла быть и физическая эйфория, от реальных ощущений, когда я сдалась и согласилась просто сюда пойти. Иногда вертящиеся звезды не так легко останавливались, и я боялась, что ослепла. Но сегодня зрение прояснилось быстро (или так я решила), только увидела я, когда искры рассосались, одну вещь, которую проецировало наружу мое внутреннее зрение.

Это была огромная извитая хала[15]. Большой каравай, выше и намного шире меня: семь футов в высоту и четыре в длину, гигант. Хала-голем. Простая была хала, без изюма, а края ее переливались, блестя медом. Лица у нее не было, но я чувствовала, будто она мне улыбается, и каждая блестящая прядь косы сама была как бы улыбкой. Хала подергивалась и вихлялась туда-сюда, будто заманивая меня с ней танцевать.

Я видела, как делаю шаг к хале, будто желая принять приглашение на танец. Мне хотелось обнять весь каравай, погрузиться лицом в глазированную корку, вонзиться головой в эту яично-тестную серединку.

Но кроме халы, как бы ни была она волшебна, в магазине меня ждало нечто даже еще лучшее. Чем ближе подходила я к этому пахнущему медом телу, тем больше теряла вес. Как будто хала была какой-то луной, расстраивающей у меня чувство гравитации. Я видела, как поднимаюсь в воздух, левитирую, вращаюсь в стороны, потом через голову, вверх ногами, лечу над красивой макушкой каравая, просто спутником на орбите вокруг халы. Я была небесной, мистической деталью волшебной картины, как у Шагала, где парят люди друг над другом в величественном танце, только танцевала я не с человеком, а с караваем.

– Привет! – окликнула меня Мириам.

Все еще звенели дверные колокольчики. Я поняла, что стою на земле. А там, где была хала, стояла Мириам. Ее лицо блестело от пота, как грани призмы, будто она сама была медом обмазана. И мне стало радостно ее видеть.

– Против моего йогурта устоять не можешь? – спросила она.

– Ага, – улыбнулась я во весь рот. – Не могу.

– Я тебе сейчас еще лучше сделаю, – пообещала она. – Как ты думаешь, для «объедения» уже созрела?

– Давай попробуем.

Я смотрю, как она озирает свое царство йогурта. Несколько раз облизывает губу, и каждый раз, как она это делает, что-то такое по мне проходит, и это «что-то» больше, чем просто покой от ее присутствия, больше, чем радость от видения халы. Это – желание. У меня желание прижаться ртом к ее рту, присосаться к нижней губе, привлечь ее к себе, тело к телу, втянуть в себя аромат ее шеи и запомнить, как она пахнет, ощутить животом этот большой живот, поизвиваться вместе с нею, потереться об нее.

«Твою ж мать, – подумала я. – Как мне нравится эта девушка».