Говорят, что лучшее – враг хорошего, и если ты рвешься к совершенству, то хорошего просто не заметишь по дороге. Я с этим не согласна. Я хорошего не люблю. Просто хорошее – значит, посредственное. А я хочу выйти за пределы посредственности. Я хочу быть исключением. Быть средних размеров я не желаю, я хочу быть идеальной. А идеальной в данном случае – значит, иметь меньшую массу.

Но введение режима протеиновых батончиков оказалось не так легко выполнить, как раньше. У меня было ощущение, будто я прохожу через стадии горя. Утром была боль от пустоты в желудке. Как будто я растянула живот изнутри до размеров стадиона и сейчас сдохну, если места на трибунах не заполнятся. Дальше приходит решительность: я чувствую себя атлетом, прущим против течения к обеденному батончику, и подстегивает меня ненависть к себе. После обеда снова начинается голод, потом изнеможение. Часы между батончиками тянутся бесконечно. На фитнесе мне кажется, что я сейчас упаду. Ночью лежу без сна, мне грезятся овощи, томатный сок, огурчики, соль – что угодно, только не приторная основа батончиков.

Проходит два дня, и я возвращаюсь в «Сабвей», ощутить, как салат меня ласкает своими овощами. Потом медленно, по солнышку иду обратно в офис и решаю, что кое-что было правдой. Решаю, что любовь – это когда во рту у тебя еда, от которой, как ты точно знаешь, не потолстеть. Похоть – это когда во рту еда, от которой ты потолстеешь. Страх – день после того, как у тебя во рту была еда, от которой жиреют. Страх – это когда ты съела все отведенные на это время калории и чувствуешь, что осталась голодной. Страх – это когда ты сомневаешься, что удержишься в предписанном режиме.

Подойдя к двери офиса, я замерла: за метр от нее стояла припаркованная машина моей матери. Я ее тут же узнала: белый «Вольво» с нью-джерсийскими номерами. Через всю страну приехала меня искать.

– Только не это! – простонала я.

Но это не была машина матери. Она принадлежала какому-то типу, похожему на Джея Лено[14]. Он сидел на переднем сиденье, курил вейп. Мне пришла мысль, что мать как-то преобразилась в курящего Джея Лено, или что этот тип у нее украл машину. Проверила пассажирскую дверь: на машине матери там вмятина, а на этой вмятины нет. Возник порыв постучать ему в стекло, поговорить с ним, как будто похожие машины как-то людей связывают. Нас с ним.

Я вспомнила, как иногда смотрела на спящую мать, какой у нее невинный вид, когда руки сложены под щеку. В этот момент я представляла себе ее девочкой и чувствовала, что нет за ней никакой вины – просто вереница страхов и чувств, передаваемая из поколения в поколение. В такие моменты я думала: «Ее можно научить, как лучше любить тебя, просто любя ее». Но любить человека, когда он спит, проще.

Я шагнула к двери офиса и обернулась еще раз на Джея Лено. Он орал на кого-то в телефон, сердито отфыркиваясь и окружая себя облаками пара – лос-анджелесский призрак. Я взялась было за ручку двери… потом повернулась и пошла в «Йо!Гуд».