Портал медленно затухал, подвластный руке Новы. Его светящаяся рама начала меркнуть, а мелодичный звон – смолкать. Чернота в центре истончилась, и сквозь нее на мгновение проступили очертания холодного звездного зала. А затем с тихим, похожим на вздох хлопком портал исчез, оставив лишь едва заметную дрожь в воздухе и запах озона.

Они снова были в «Полярном Нигде». Вдвоем.

Нова не сказала ни слова, лишь посмотрела на отца долгим, благодарным взглядом, в котором отражалась буря пережитого. Затем развернулась и ушла к себе в комнату. Ей нужно было время, чтобы принять правду о себе.

Сайлас остался один. Он постоял еще немного, глядя на то место, где только что висел портал, а затем медленно, как человек, несущий на плечах огромный груз, принялся за работу.

Он подошел к автоматону, прилежно ожидавшему за стойкой, и открыл панель на его груди. Янтарный свет топазового сердца все еще ровно горел. Сайлас не стал извлекать эссенцию «Служения», а просто сжал кристалл в руке. Свет на мгновение вспыхнул ярче, а затем начал угасать. Тиканье внутри автоматона замедлилось и стихло. Глаза из дымчатого кварца потухли.

Сайлас закрыл панель, затем бережно, будто ребенка, подхватил автоматона на руки и отнес в потайную нишу. Хранитель очага уснул, а Сайлас вновь приступил к службе.

Он бросил взгляд на поисковичок. Стрелка замерла на отметке «покой». Во всей ледяной пустыне не было ни души. И это было хорошо. Потому что сейчас у Сайласа была задача поважнее, чем встреча гостей.

Он знал, что Нова лежит в своей комнате, разбитая и опустошенная. Он не сумел бы излечить ее раны словами. Однако он мог накормить ее. Приготовить обычное блюдо. Еду, которая не учит и не лечит душу, а просто согревает. Хороший способ сказать: «Я здесь. Я с тобой».

Сайлас направился на кухню. Его движения были неторопливыми, но уверенными. Он разжег огонь, и скоро вокруг разлилось тепло. Сегодня он будет готовить то, чем его, уставшего, угощал отец. Жареные отбивные и картофель с грибами.

Сайлас достал из ледника кусок оленины, нарезал на толстые стейки. Затем взял самый тяжелый кухонный молоток и начал методично отбивать мясо. Удары были ритмичными и глухими. Тук-тук-тук. Этот звук, казалось, задавал ритм всему дому, возвращая его к жизни. Сайлас отбивал каждый кусок, пока тот не становился тонким, нежным, почти прозрачным на свету.

Затем он приготовил панировку. В одной миске взбил пару яиц, в другую насыпал муку, смешанную с солью и крупно молотым черным перцем. В муку, в яйцо и снова в муку – Сайлас создавал на отбивных плотную корочку.

На большую чугунную сковороду он кинул щедрый кусок сливочного масла. Когда оно растопилось и весело заскворчало, выложил отбивные. Раздалось громкое, аппетитное шипение. Он жарил их на сильном огне, недолго, по паре минут с каждой стороны, до золотисто-коричневой хрустящей корочки.

Пока мясо отдыхало на теплой тарелке, он взялся за картофель. Нарезал его крупными дольками и отварил почти до готовности. Затем на той же сковороде, где жарилось мясо, в ароматном сливочном масле, Сайлас обжарил мелко нарубленный лук и сушеные лесные грибы, которые тут же наполнили кухню густым, землистым ароматом. Когда грибы и лук стали золотистыми, он добавил к ним картофель и обжаривал все вместе, пока дольки не подрумянились. В самом конце он посыпал все свежим, мелко нарубленным укропом. Ни капли магии. Ни одной эссенции. Это была просто еда. Честная, сытная, приготовленная с отцовской заботой. Сайлас выложил на две тарелки по большой, хрустящей отбивной, а рядом насыпал горку ароматного картофеля с грибами.

Затем он взял обе тарелки и, стараясь ступать как можно тише, подошел к комнате Новы. Дверь была приоткрыта. Он осторожно заглянул внутрь. Нова сидела на кровати, обхватив колени, и смотрела в угол. Ее взгляд был пустым.

Сайлас поставил одну тарелку на маленький столик у изголовья. Аромат жареного мяса и грибов наполнил комнату, однако Нова, казалось, даже не заметила этого. Сайлас сел на краешек ее кровати, поставив свою тарелку на колени.

Они долго молчали. Присутствие Сайласа было единственным, что связывало Нову с реальностью. Наконец он заговорил. Его голос был тихим, хриплым, а в словах не было ни капли напускной мудрости. Это был голос простого уставшего человека.

– Я… тоже сейчас в шоке, Нова, – начал он, глядя не на нее, а на свои огромные руки, сжимающие тарелку. – Всю жизнь я думал, что поступаю правильно. Что защищаю, оберегаю… А моя родная дочь… она была в ужасе. В ужасе от того, что я просто был собой. От моей заботы, от этого проклятого дома… Все, что я считал благом, оказалось для нее тюрьмой.

Он горько усмехнулся.

– Знаешь, людям сложно принимать правду. Особенно о себе. Я вот сейчас принял. И мне… очень тяжело. И страшно. Потому что жена моя… она меня понимала. Она любила это место. А потом ее не стало. И я остался один. Думал, что так и будет всегда. А потом…

Он поднял на Нову взгляд, и в его глазах, помимо усталости, была какая-то новая, хрупкая уязвимость.

– …Потом появилась ты. И ты… ты единственная, кто принял меня таким, какой я есть. Просто принял. Не пытаясь переделать, не обвиняя. Ты увидела в моей «правильности» не стерильность, а заботу. Ты просто была рядом. И теперь…

Он замолчал, с трудом сглотнув ком в горле.

– …Теперь я понимаю, что если ты позволишь произошедшему сломать тебя… то тогда и мне конец. Мы оба упадем в эту бездну. Ты – в бездну прошлого, а я – в бездну одиночества. И мы оттуда уже не выберемся. Понимаешь, дочка?

Он назвал ее дочкой. И это слово, произнесенное сейчас, в момент его слабости и отчаяния, прозвучало в тысячу раз правдивее, чем все предыдущие слова поддержки. Он не просто утешал ее. Он просил ее о помощи. Он признавал, что она нужна ему так же сильно, как и он ей.

Сайлас указал на тарелку.

– Поэтому я предлагаю вот что. Мы сейчас… просто вкусно поедим. Молча. Как два очень уставших человека. А потом… потом мы найдем, что почитать. Что-нибудь глупое и веселое. Про пиратов или говорящих животных. А может, какой-нибудь любовный роман. Чтобы голова отдохнула. А завтра… завтра будет новый день. И мы будем думать, что делать дальше. Вместе.

Нова слушала его, и лед в ее душе начал медленно таять. Честность Сайласа, его уязвимость – все это было настолько настоящим, что вытесняло ее собственные страхи. Она поняла, что ее существование, пусть даже и искусственное, обрело смысл. Она была нужна. Нужна этому большому, сильному, но такому одинокому человеку.

Нова медленно взяла вилку.

– Спасибо… папа, – прошептала она, и это слово теперь звучало весомее.

Она посмотрела на него, и в ее глазах, помимо боли, появилась решимость, которую он в ней воспитал.

– Дай мне, пожалуйста, немного побыть одной. На время. Я поем. А потом… потом мы почитаем про пиратов.

Сайлас кивнул. Он поднялся, оставив свою тарелку, и, прежде чем уйти, взъерошил волосы Новы. Этот простой, отцовский жест сказал больше, чем любые слова.

Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Нова осталась одна. Она посмотрела на дымящуюся отбивную, на ароматный картофель. И впервые за весь день почувствовала голод.

Нова съела все до последней крошки. Еда не принесла ей радости, но придала сил. Тяжесть в желудке заземляла, возвращала из мира абстрактных ужасов в мир физических ощущений. Но ментальное истощение навалилось свинцовым одеялом. Она не стала дожидаться Сайласа. Она просто отодвинула тарелку, забралась в постель и провалилась в глубокий, тяжелый сон без сновидений. А в главном зале Сайлас, убрав посуду, сидел у догорающего очага и просто смотрел в огонь. Он не думал ни о прошлом, ни о будущем. Он просто был. И в этой тишине, в этом покое, он услышал его. Тихий, мелодичный, почти извиняющийся звон.

Он поднял голову. Стрелка поисковичка медленно, но уверенно ползла по шкале.

Сайлас тяжело вздохнул. Работа есть работа. Он поднялся, его суставы хрустнули. Он не стал зажигать новые лампы, оставив зал в уютном полумраке. Проверил, плотно ли прикрыта дверь в комнату Новы, а затем, как огромный кот, бесшумно скользнул в густую тень кухонного проема.

Стук в дверь был негромким, но настойчивым. Три коротких, отчетливых удара. Сайлас не ответил. Он любил этот момент. Момент, когда гость решается войти сам и попадает из ревущего хаоса метели в театральную тишину «Полярного Нигде».

Дверь со скрипом отворилась. На пороге, окутанный клубами снежного пара, стоял силуэт. Он был выше и шире обычного человека и двигался дисгармонично. Войдя внутрь, гость так же методично, как и все путники до него, начал избавляться от дорожных одеяний. Слои грубого меха, брезента и каких-то тряпок падали на пол, и с каждым сброшенным слоем фигура обретала все более странные очертания.

Когда последняя накидка была сброшена, стало ясно, кто явился в «Нигде». Это был дуонил. Ящероподобный гуманоид, покрытый мелкой тускло поблескивающей чешуей болотно-зеленого цвета. Его тело было мощным, с длинными, сильными трехпалыми лапами. Когти постукивали по полу. Но самое поразительное – из широких плеч вырастали две длинные, гибкие шеи, и каждая была увенчана своей собственной головой.

Головы напоминали головы варанов – вытянутые, плоские, с холодными, немигающими глазами с вертикальными зрачками. Но в этих глазах был разум.

Левая голова с любопытством осматривала зал. Ее выражение казалось расчетливым. А правая… правая дергалась, ее взгляд был беспокойным, а на виске алело клеймо, нанесенное какой-то стойкой, въевшейся в чешую краской. Отпечаток пятипалой лапки красного цвета. Метка изгнанника.

Сайлас понял все. Каждая голова дуонила была отдельной личностью. И эта метка означала, что одна из личностей совершила преступление, но наказание несло все тело. Этот гость шел в Безграничье. Шел за артефактом, за чудом, которое позволило бы смыть позор и вернуться домой. Сайлас знал, что шансы на это ничтожно малы. Но, глядя на этого странного, раздвоенного путника, он, как и всегда, позволил себе крупицу надежды. Он верил, что каждый, кто уходит, может вернуться.

Когда дуонил закончил осматриваться и, казалось, уже собирался подать голос, Сайлас решил, что пора. Он «проявился» из тени. Он так любил этот трюк – его огромная темная фигура материализовывалась в круге света от очага. Бесшумно. Величественно. Эффектно.

Обе головы дуонила резко повернулись в его сторону. В глазах левой промелькнуло удивление. В глазах правой – испуг.

– Добрый вечер, – произнес Сайлас, и его голос покатился по залу. – Вижу, дорога была долгой. Добро пожаловать в «Полярное Нигде».

Обе головы дуонила некоторое время молча разглядывали Сайласа. Затем заговорила левая. Ее голос был шипящим, но ровным, как шелест песка.

– Мы… польщены гостеприимством. Я – Поней. А это… – он указал на соседа, – Галей.

Правая голова, Галей, нервно дернулась. Ее голос был совсем другим – прерывистым и полным затаенной обиды.

– Мы голодны. Очень.

– Что будете заказывать? – спросил Сайлас.

– Стейк, – тут же ответил Поней. – Большой. С кровью.

– Десерт, – одновременно с ним прошипел Галей. – Что-нибудь сладкое. Очень сладкое.

Два совершенно разных заказа. Сайлас не удивился. Он лишь вопросительно поднял бровь.

– А со вкусом?

– Победы, – сказали головы в унисон, и в этот единственный миг их голоса слились в гармонии. – Со вкусом триумфа. Ощущения, когда враг повержен, а ты стоишь на вершине.

Сайлас кивнул. Заказ был сложным, но интересным. Предстояло вложить одну и ту же эссенцию в два абсолютно разных блюда.

– Достойное желание, – сказал он. – Чем будете платить?

Поней молчал, немигающие глядя на Сайласа. Галей же съежился, его взгляд забегал по полу.

– Обидой, – наконец произнес Поней. – Обидой от поражения. Того самого, из-за которого… – он бросил презрительный взор на клеймо на виске соседа, – …мы здесь. Это была не моя битва, но я разделил позор. Возьмите это чувство. Оно нам больше не нужно.

Сайлас понял. Они хотели обменять самую большую боль на самую большую мечту. Классическая сделка.

– Договорились, – сказал он. – Ждите.

Он ушел на кухню. Это была работа для мастера. Он достал из ледника лучший кусок оленины – вырезку, самую нежную и ценную часть. Положив его на доску, оставил «дышать», набирать комнатную температуру.

Затем взялся за десерт для Галея. Сайлас решил приготовить нечто простое, но концентрированное – шоколадный фондан. В миске над кастрюлей с кипящей водой он растопил горький шоколад с большим куском сливочного масла и превратил их в глянцевую, благоухающую массу. В другой миске взбил яйца с сахаром до состояния пышной белой пены. Затем аккуратно, по стеночке, влил растопленный шоколад в яичную смесь, перемешивая лопаткой снизу вверх, чтобы сохранить воздушность. В самом конце добавил лишь ложку муки – ровно столько, чтобы фондан держал форму. Сайлас разлил густое тесто по маленьким керамическим формочкам и отставил их в сторону.

Теперь стейк. Он раскалил тяжелую чугунную сковороду до такой степени, что над ней пошел легкий сизый дымок. Бросил на нее кусок мяса. Раздалось яростное шипение. Сайлас не трогал стейк, давая образоваться карамелизированной корочке. Через две минуты перевернул. Та же процедура с другой стороны. Затем он уменьшил огонь, добавил на сковороду кусок сливочного масла, пару раздавленных зубчиков чеснока и веточку розмарина. Наклонив сковороду, начал поливать стейк ароматным маслом, доводя до идеальной прожарки.

Именно в этот момент, когда Сайлас был полностью поглощен процессом, дверь из жилых комнат тихонько приоткрылась. На пороге кухни появилась Нова. Она была бледна, но ее глаза были ясными. Она не могла спать, слыша разговоры в зале. Но вышла не из любопытства. Она вышла помочь.

Сайлас как раз снял стейк со сковороды, чтобы тот «отдохнул», и потянулся к полке за солью. Нова, предугадывая его движение, молча подошла к столу, взяла тяжелую деревянную солонку и протянула. Сайлас замер на мгновение, его рука остановилась в воздухе. Он взглянул в серьезное лицо дочери, посмотрел на протянутую руку. И в этом простом жесте увидел нечто большее, чем помощь. Он увидел партнерство. Он увидел, что она снова с ним.

Он молча взял солонку – их пальцы на мгновение соприкоснулись – и щедро посыпал стейк крупной морской солью и перцем. Затем поставил формочки с фонданом в раскаленную печь – десерту нужно было всего семь минут, чтобы пропечься по краям, но остаться жидким внутри.

Последний штрих. Он снял с полки фиал, который использовал редко. Внутри, словно сгусток расплавленного золота, горел яркий, пульсирующий огонек. «Триумф гладиатора. Подарено непобежденным чемпионом». Это была пьянящая эссенция торжества. Он обронил одну каплю на отдыхающий стейк. Вторую добавил в только что извлеченный из печи фондан, прямо в его еще не остывшее, жидкое сердце.

Все было готово. Два разных блюда, заряженные одним и тем же могущественным чувством. Он поставил их на поднос, и Нова, снова без слов, взяла приборы и салфетки.

Сайлас и Нова вынесли блюда в зал. Поней, левая, более сдержанная голова, с предвкушением посмотрел на огромный дымящийся стейк, лежащий на деревянной доске в лужице мясного сока. Галей же, правая голова, втянул ноздрями аромат горячего шоколада, и его беспокойный взгляд на мгновение замер, сфокусировавшись на сочащейся сердцевине фондана.

Они ели одновременно, но совершенно по-разному. Поней впился в мясо с первобытной, но контролируемой силой. Он ел, как воин, восполняющий силы. И с каждым проглоченным куском его взгляд становился все более уверенным. Поней слышал рев толпы, ощущал тяжесть венка на голове и вкус пьянящего воздуха свободы после долгой битвы.

Галей же ел десерт с детской жадностью. Он зачерпывал ложечкой горячий, текучий шоколад и не обращал внимания на то, что обжигает язык. Для него сладость была побегом. И эссенция победы действовала на него иначе. Это была эйфория отмщения. Он чувствовал, как горечь, копившаяся в душе, отступает под натиском чувства превосходства. Он видел себя не на арене, а в тронном зале, глядящим сверху вниз на поверженных обидчиков.

Когда обе тарелки опустели, две головы Дуонила откинулись на спинку стула. Их глаза были закрыты. Они оба, каждый по-своему, были пьяны от пережитого чувства.

– Это… было то, что нужно, – прошелестел Поней.

– Больше, чем нужно, – выдохнул Галей, и в его голосе впервые не было обиды, лишь усталое удовлетворение. Сайлас подошел к ним. Настало время платы. Он достал перламутровую иглу.

– Теперь ваша очередь, – сказал он мягко.

Поней открыл глаза и кивнул. Сайлас поднес иглу к его виску. Ему не пришлось глубоко погружаться. Воспоминание о поражении походило на свежую рану. Сайлас ощутил холодное, липкое чувство унижения, когда тебя, невиновного, клеймят вместе с преступником. Чувство бессилия, когда толпа, еще вчера прославлявшая, теперь кидает камни. Он подцепил эту серую, вязкую кляксу обиды и с отвращением извлек.

Затем он перешел к Галею. Игла коснулась его виска, и Сайласа захлестнуло иное чувство. Не обида – пламенная ярость от проигранного боя. Чувство несправедливости, смешанное с ненавистью к победителю и к самому себе за допущенную ошибку. Это воспоминание было колючим. Сайлас осторожно, чтобы не пораниться, вытянул и эту занозу.

Он поместил обе эссенции – холодную обиду и горячую ярость – в одну толстостенную черную баночку. Они не смешались, а закружились внутри, как два борющихся змея.

Дуонил поднялся. В его движениях появилась гармония.

– Спасибо, Хранитель, – сказал Поней. – Мы получили то, за чем пришли.

– Мы еще вернемся, – добавил Галей, и в его голосе впервые прозвучала уверенность.

Дверь за ними закрылась, в зале остался лишь слабый запах шоколада.

Сайлас некоторое время стоял, глядя на баночку в руке. Затем убрал ее в карман, чтобы позже отнести в хранилище ядов. Он повернулся к Нове, которая молча наблюдала за процессом, подошел к ней и, не говоря ни слова, положил огромную руку на плечо. Это был жест поддержки, признания и товарищества. Они снова были командой.

Нова подняла на него ясные, уже не затуманенные болью глаза и слегка улыбнулась.

– Ну что, отец? – сказала она, и в ее голосе прозвучали теплые, игривые нотки. – Пойдем, выберем книгу про пиратов?