Артэск шел уже третьи сутки. Белая бесконечность вокруг давно перестала быть пейзажем. Она стала состоянием души. Монотонный хруст снега под ногами, вой ветра, сливающийся с гулом крови в ушах, и холод, пробирающий до костей.

Ее лицо – единственное, что Артэск вспоминал в этом ледяном аду. Зеленые глаза, в которых смешивались озорство и нежность, и темная прядь волос, выбившаяся из-под меховой шапки. Это воспоминание было и спасением, и проклятием. Оно согревало лучше любого огня и сковывало подобно ледяному ветру. Потому что за этим образом возникал иной – каменное лицо ее отца, князя, чей приговор прозвучал как удар топора по мерзлому дереву. Их преступлением была любовь. Взаимная, запретная, неодолимая. Наказанием – изгнание.

Артэск шел, ведомый не надеждой, а упрямством. Именно упрямство не позволило ему отречься от своих чувств перед судом старейшин. Именно упрямство заставило его принять изгнание, а не молить о пощаде.

Подбадривая себя, он думал о тепле, о смехе, о запахе жареного мяса. Припоминал карты, которые изучал перед уходом, и рассказы вернувшихся из Безграничья. Те упоминали о последнем оплоте. О маленьком островке жизни посреди ледяного океана смерти. «Полярное Нигде». Место, где можно перевести дух, отведать горячей похлебки и сделать первый шаг в неизвестность. Артэск направлялся к «Нигде». Это была его промежуточная цель, его маяк в безбрежной пустоте.

И вот, когда силы были уже на исходе, когда каждый шаг отдавался тупой болью во всем теле, а разум начал уступать убаюкивающему шепоту усталости, Артэск его увидел.

Огонек.

Он появился внезапно, в редкий миг, когда метель на секунду ослабила свою хватку. Это была не яркая вспышка, а крошечная, едва заметная точка теплого, медового цвета. Она не мерцала, а горела ровно, упрямо, словно кто-то заботливо прикрывал ее от ветра ладонью. Она была такой далекой и ничтожной, что могла быть просто игрой воображения, последним отчаянным трюком замерзающего мозга.

Артэск замер, его дыхание вырвалось изо рта облачком пара. Он вглядывался в эту точку, боясь, что она исчезнет. Но она не исчезала. Она была реальной. Она была обещанием. Обещанием конца этого пути и начала нового.

Он встрепенулся, поправил ремни тяжелого рюкзака, ниже надвинул капюшон и с решимостью двинулся вперед. Прямо на этот спасительный огонек.

Дверь поддалась со скрипом. Артэск буквально ввалился в дом, и мир для него перевернулся. Вой ветра сменился тишиной. Окутали приятные ароматы: жареное мясо, свежезаваренные травы и что-то еще, неуловимо-сладкое.

Он замер на пороге, позволяя теплу проникнуть под слои промерзшей одежды. И когда глаза привыкли к медовому свету, он понял, что не один в заведении.

В глубоком кресле у огня сидело существо, подобного которому Артэск никогда не видел. Это был энт, но не такой, какими их описывали в книгах, – не из грубой коры, а словно сотканный из мха. Его тело было укутано изумрудно-зеленым бархатистым покровом, из которого тут и там пробивались крошечные бутоны неизвестных цветов. Голову венчала кочка, похожая на шапку, а из плеч тянулись тонкие, гибкие ветви, увитые плющом. Энт держал в руках-ветвях большой стакан, из которого медленно пил воду, и с каждым глотком на его лице расцветала блаженная улыбка, а бутоны на теле едва заметно подрагивали, словно готовые вот-вот раскрыться.

За столом у окна сидел элиф. Его бледная кожа контрастировала с иссиня-черными волосами, а движения были полны грации. Он был одет в элегантный дорожный костюм из темного бархата. Рядом с ним, держа в руках маленький блокнот, стояла девушка. Она была похожа на утренний свет. Ладная, с волосами цвета спелой пшеницы, собранными в небрежную косу, и серьезными, внимательными глазами. Она слушала элифа, который что-то говорил ей тихим мелодичным голосом, и кивала, делая пометки в блокноте.

А из кухонного проема, откуда доносилось веселое шипение масла на сковороде, раздавался зычный восторженный голос:

– Ай да денек! Ай да гости! Нова, деточка, принимай заказ у господина элифа, а я тут сейчас такое сотворю, пальчики оближешь! Душа поет, когда дом полон!

Девушка, Нова, улыбнулась, закончила записывать и, повернувшись, увидела Артэска, все еще стоящего на пороге. Она уверенно подошла к нему и гостеприимно кивнула.

– Добрый вечер, – сказала она, и ее голос был чистым и ровным. – Добро пожаловать в «Полярное Нигде». Не стойте на пороге. Вы, должно быть, устали и голодны.

Артэск, стряхнув оцепенение, прошел вглубь зала и опустился за свободный столик. Он сбросил с плеч рюкзак и только тогда позволил себе по-настоящему выдохнуть. Нова направилась к его столу все с тем же блокнотом в руках.

– Что будете заказывать? – спросила она.

Артэск посмотрел в ее ясные, спокойные глаза, и его душа оттаяла. Он подумал о доме. О том, что оставил позади. И заказ родился сам собой.

– Салат, – сказал он хрипло, голос сел от долгого молчания и мороза. – Что-нибудь легкое, свежее. С зеленью. Но главное – вкус. Я хочу… салат со вкусом любви женщины. Не страсти, не влечения. Тихой любви, домашнего тепла.

Он замолчал, удивленный собственной откровенностью.

Нова лишь кивнула, и в ее глазах промелькнуло понимание. Она записала заказ.

– А плата?

Артэск задумался, выбирая достойное воспоминание.

– Восторг, – наконец сказал он. – Восторг от заката, который я однажды видел с отцом. Мы сидели на вершине горы, и небо пламенело, словно его подожгли. Это было… прекрасно. Возьмете?

– С радостью, – сказала Нова. – Это прекрасная плата.

Она ушла на кухню. Артэск смотрел ей вслед, смотрел на мшистого энта, на элегантного элифа, слушал, как гремит посудой и от души хохочет невидимый повар, и понимал, что попал в удивительное место. Жизнь здесь, на краю света, не просто теплилась. Она кипела.

Нова вернулась с блюдом, вобравшим в себя все краски лета, которых так не хватало в этом белом мире. На широкой деревянной тарелке, словно на палитре художника, были разложены сочные листья нескольких видов салата – от нежно-зеленого до темно-бордового. Среди них, как драгоценные камни, были рассыпаны ярко-красные половинки помидоров черри, тонкие, почти прозрачные кольца фиолетового лука и белоснежные кубики рассыпчатой брынзы. Сверху все было посыпано жареными кедровыми орешками и полито золотистой заправкой, от которой исходил тонкий аромат оливкового масла, лимона и чего-то еще, неуловимо-теплого.

Артэск взял вилку, подцепил лист салата, помидор и кусочек брынзы. И положил в рот.

Взрыв свежести. Хруст зелени, кисло-сладкая вспышка помидора, соленая нежность брынзы и пряный ореховый привкус. Это было просто, понятно и невероятно вкусно. Но затем…

Его накрыло согревающее чувство.

Именно так он представлял возвращение, конец изнурительной дороги. Он будто бы открыл дверь, и его окутал знакомый запах дома. А потом она вышла навстречу. В ее взгляде не было ни бурной радости, ни страсти. Только тихая, глубокая, как озеро, любовь. И облегчение оттого, что он вернулся. Целый и невредимый.

Артэск почувствовал, как ее теплые мягкие руки касаются его щеки, стирая дорожную пыль. Он ощутил ее дыхание рядом. Объятия. Его охватило не волнение влюбленного, а прочная уверенность в том, что он на своем месте. Рядом с той, которая и есть дом.

Артэск сидел с закрытыми глазами, и по его обветренной щеке медленно катилась слеза. Он доел салат, и когда опустил вилку, то почувствовал себя не просто сытым – отдохнувшим, исцеленным и полным сил.

Нова подошла к столу. В ее руке была перламутровая игла.

– Готовы? – спросила она мягко.

Артэск кивнул. Он впервые видел этот ритуал и не знал, чего ожидать. Он закрыл глаза и, как она просила, мысленно вернулся в тот день. На вершину горы.

Он почувствовал легкое прикосновение к виску. Не было ни боли, ни дискомфорта. Артэск лишь ощутил, как что-то шевельнулось в его памяти. Словно опытный библиотекарь, нашедший нужную книгу на запыленной полке, невидимая сила коснулась того самого воспоминания. Он почувствовал, как оно отделяется от потока жизни – отслаивается, как лепесток цветка. Было мгновение странной легкости, словно с души сняли груз. И все.

Он открыл глаза. Девушка уже вернулась к стойке и убирала иглу в специальный футляр. Он помнил закат. Помнил отца. Помнил гору. Но то самое пронзительное чувство восторга, от которого хотелось кричать, – оно стало тише. Превратилось из ослепительной вспышки в ровное свечение ностальгии. Сделка была честной.

Артэск поднялся, закинул на плечи рюкзак, который теперь казался не таким уж и тяжелым. Кивнул Нове, невидимому повару за стеной и, не оглядываясь, шагнул за дверь, в белую бесконечность. Он шел. Снова шел. Но теперь путь давался легче. Ведь Артэск был согрет любовью и жаждал новых впечатлений.

Он не знал, сколько дней миновало. Быть может, прошли сутки. А может, неделя-другая. Время потеряло смысл. Но в какой-то момент он заметил, что снег под ногами стал не таким плотным. Сквозь него начали проступать серые камни, а затем и зеленые пятна мха. Показалась жесткая трава. Он поднял голову. Тучи разошлись, небо приобрело оттенок индиго. И в этом небе, медленно и величественно, как галеон в океане, проплыл кит. Его кожа переливалась перламутром, а из спины били фонтаны звездного света.

Артэск замер, потрясенный. Он посмотрел себе под ноги. В траве он увидел… деревню. Крошечную, будто игрушечную. Домики с черепичными крышами были не больше его мизинца. По улочкам, мощенным камушками, спешили фигурки людей размером с муравьев. Артэск заметил, что из трубы одного из домиков идет тонкая струйка дыма.

Он понял. Он дошел. Это было Безграничье. Мир, где законы привычной реальности переставали действовать. Мир парадоксов, чудес и смертельных опасностей. Его долгое одинокое путешествие по снегам закончилось. И сейчас начиналось другое. Странное, непредсказуемое и, несомненно, не менее интересное.