Книга казалась слишком тяжелой для своего размера. Это был вес утраченной жизни. Нова примерялась к нему. Сайлас молча стоял рядом, его присутствие было единственным якорем в этом ледяном море пустоты. Он не торопил.

Дрожащими пальцами Нова перевернула страницу. Чернила, которыми были написаны строки, казались свежими, словно их нанесли только вчера. Нова всмотрелась в чужой и вместе с тем до боли знакомый почерк. Она начала читать, и с первым же словом мир вокруг начал таять.

«День 4 872. Снова крики. Мать нашла бутылку, которую отец прятал в поленнице. Она говорит, что это его вина, что мы живем в этой дыре. Отец говорит, что это ее вина, что он пьет. Они кричат друг на друга, и их слова напоминают камни. Они не видят меня. Я сижу в своей комнате и пытаюсь провести расчет стабильности временной петли. Уравнения проще, чем их крики. В уравнениях есть логика. В их криках – только боль».

Нова снова была там, в маленькой, холодной комнате, стены которой, казалось, сжимались от родительской ярости. Она чувствовала, как дрожат пальцы, выводя на листе бумаги сложные формулы. Она пыталась спрятаться в размышлениях от хаоса, царившего за дверью. Запах кислого вина, крики, звук разбитой посуды – все это стало ее реальностью. Нова перевернула страницу.

«День 5 113. Мать снова била меня. За то, что я пролила чернила на ее единственное приличное платье. Она била меня ремнем, и пряжка больно впивалась в спину. Она кричала, что я такая же непутевая, как ее отец, что я позор семьи. Потом пришел отец. Он оттащил ее и ударил. Сильно. Мать упала. Он стоял над ней и говорил, чтобы она меня не трогала. Он “защищал” меня. А я сидела в углу и смотрела на чернильное пятно на платье. Черное и уродливое. Как наша семья».

Спину Новы пронзила фантомная боль. Она почти ощущала, как острый край пряжки рассекает кожу, видела ненависть в глазах матери и животную ярость в глазах отца. И чувствовала главное – свою вину. Вину за то, что из-за нее родному человеку причиняет боль другой родной человек. Этот порочный круг был ее тюрьмой.

Нова читала дальше, и страницы дневника превращались в живые сцены.

«День 6 245. Сегодня они были трезвы. Это еще хуже. Когда они пьяны, они просто звери. Когда они трезвы, они – мои создатели. Они сидели за столом и обсуждали меня. “Ей под силу стать величайшим архимагом со времен твоего проклятого отца, – шипела мать. – Она вернет нашей фамилии честь. Она смоет его позор”. Отец кивал. “Она должна. Ее дар – наш единственный шанс снова подняться. Она будет нашим оружием, нашим тараном, который пробьет нам дорогу обратно, наверх”. Я слушала их и понимала. Я – не их дочь. Я – их проект. Их инвестиция. Их последняя ставка в игре, которую они давно проиграли. Они говорили о моем будущем, но я не слышала в их словах ни любви, ни заботы. Только расчет».

Теперь Нова начала понимать. Ее невероятные способности, жажда знаний – не ее желание. Это наследие. Ее родители, потомки некогда могущественного рода магов, потеряли все. Их фамилия была опозорена, втоптана в грязь дедом Новы – который, видимо, увлекся запретной магией и обрек семью на изгнание. И они, ее родители, не в силах смириться с падением, решили создать идеальное дитя, что своей силой и славой вернет роду величие.

Тяжесть чужих амбиций, груз ответственности за фамильную честь давил на нее, ломал. Детство превратилось в изнурительную тренировку. А побои и ссоры были лишь уродливым фоном, на котором разворачивалась главная трагедия – трагедия ребенка, лишенного права быть просто ребенком.

Нова перевернула еще несколько страниц. Записи становились короче, суше, словно у автора не оставалось сил на эмоции, только на сухую констатацию фактов. Даты сменяли друг друга, но события сливались в один бесконечный серый день. А потом почерк изменился. Он стал тверже, увереннее, каждая буква была выведена отчетливо. Возраст, указанный на полях, изменился. Двадцать один.

«День 7 890. Я завершила изучение “Принципов Трансцендентной Метамагии”. Ритуалы, на оттачивание которых у академиков уходят десятилетия, я освоила за три месяца. Теперь я знаю все. Почти все. Я могу согнуть пространство, заглянуть в прошлое, зажечь звезду усилием воли. Я могу переписать законы физики так же легко, как переписываю эту страницу. Я – то, к чему они стремились. Вскоре я стану архимагом. Их проект близок к завершению.

Сегодня они устроили “праздник” в мою честь. Отец даже был почти трезв. Они подняли бокалы. “За нашего гения! За нашу спасительницу! За великую Атту из рода…”. И в этот момент я их перебила. Мой голос был спокойным, ровным. Я сказала: “Я больше не ношу вашу фамилию. Я от нее отказываюсь. Я – просто Атта”.

Мать побледнела. Отец побагровел. Он схватил меня за плечо, его пальцы впились как тиски. Он кричал, что я неблагодарная тварь, что они положили на меня всю свою жизнь, что я их единственная надежда. Мать плакала и вторила ему, проклиная меня и моего деда. Я смотрела на них, на их искаженные злобой и отчаянием лица, и не чувствовала ничего. Ни гнева, ни обиды, ни жалости. Только всепоглощающий холод.

Я с легкостью, одним движением мысли, разжала пальцы отца. Он отшатнулся с суеверным ужасом. Я встала. И сказала, что с этого дня между нами нет ничего общего. Ни фамилии, ни крови, ни долга. Я – не их оружие. Я – не их шанс. Я – просто я. И я ухожу.

Сайлас, наблюдавший за Новой, видел, как меняется ее лицо. Оно становилось жестче, в уголках губ залегли складки. Она больше не была испуганным ребенком. Она становилась взрослой Аттой – холодной, решительной, сломленной, но не побежденной.

«День 7 891. Переехала в лабораторию. Они не оставляют меня в покое. Они стучат в мою дверь. Сначала умоляли, потом проклинали, потом снова умоляли. Их голоса – это просто шум. Я возвела вокруг дома звуконепроницаемый барьер. Теперь здесь тихо. Но тишина не спасает от воспоминаний. Они внутри. Каждая пощечина, каждое пьяное слово, каждый полный алчности взгляд – все это выжжено в моей памяти, как руны на обсидиане. Я знаю все о строении вселенной, но не знаю, как вырвать из себя эту боль.

Я должна от нее избавиться. Я не могу жить с этим. Эта память – яд, который отравляет каждую мысль, каждую крупицу моей силы. Я хочу стать чистым листом. Пустым сосудом. Я хочу забыть. Все. Их. Этот дом. Эту боль. Забыть, что меня когда-то звали по фамилии, которую я теперь ненавижу.

Но как? Как стереть память, не повредив разум? Это сложнейшая операция на самом тонком из всех планов бытия. В книгах нет ответа. Никто не описывал подобного ритуала. Значит, мне придется создать его самой. Мне понадобятся знания из разных областей: нейромантии, хрономагии, рунической симбологии. Мне нужно будет создать заклинание, которое не просто сотрет воспоминания, а запечатает их в недосягаемой части моего подсознания. Создаст идеальную амнезию. А потом – мне нужно будет уйти. Не просто уйти, а переместиться. Туда, где они меня никогда не найдут. В место, которое будет полной противоположностью этому дому, этому храму. Теплое. Простое. Настоящее. Место, где готовят еду не для того, чтобы вскармливать гения, а для того, чтобы согревать душу.

Я начинаю работу. Это будет мое последнее, величайшее творение. Мой побег. Я еще не знаю, как именно это сделаю. Но сделаю. Сотру себя, чтобы родиться заново».

Нова закрыла книгу. Дневник обрывался на этой странице. Дальше шли нетронутые листы. Она подняла глаза на Сайласа. В ее взгляде смешались ужас от пережитого и холодная решимость той, другой Атты.

– Вот оно, – сказала она, и ее голос был тверд. – Я сама приговорила себя к забвению. И сама выбрала твой дом как убежище. Интуитивно. Не зная о тебе, но зная, что такое место должно существовать.

Теперь все встало на свои места. Ее сила, ее пустота, ее появление на пороге «Полярного Нигде». Все это было частью одного великого, отчаянного плана побега. Плана, который она сама разработала и сама привела в исполнение. Однако Нова все еще не знала самого главного. Что стало той последней каплей, тем толчком, который заставил ее перейти от теории к практике? Почему она не просто ушла, а решилась на такой радикальный шаг, как полное стирание личности?

Нова в надежде перелистнула несколько пустых страниц. И наткнулась на новый раздел. Почерк стал убористым. Это были уже не дневниковые записи, а протоколы экспериментов.

Нова начала читать, и холод, окруживший ее, стал невыносимым.

«Эксперимент 001. Объект: Rattus norvegicus, самец, альбинос. Обозначение: Объект-Альфа. Задача: создание локализованного болевого воспоминания с последующим его точечным стиранием.

Методология: Объект помещен в вольер размером 1×1 метр. В центре вольера мелом очерчен круг диаметром 30 см, содержащий пищу и воду. По периметру вольера установлены рунические индукторы, создающие слабое статическое поле. На Объект-Альфа надет миниатюрный ошейник с руной “Малого Шока”, активирующейся при пересечении меловой черты.

Наблюдение: После нескольких попыток покинуть центральный круг, сопровождающихся слабыми разрядами, Объект-Альфа выработал устойчивую условную реакцию. Он больше не пересекает черту, даже когда индукторы отключены. Ассоциативная связь “метка = боль” успешно сформирована. Объект демонстрирует признаки стресса при приближении к границе круга».

Нова сглотнула подступившую тошноту. Она видела эту сцену так, словно сама стояла у вольера. Маленькая белая крыса дрожала от страха перед невидимой, но такой реальной болью.

Нова перевернула страницу, заставляя себя читать дальше.

«Эксперимент 001. Фаза 2. Задача: точечное стирание сформированной ассоциативной памяти. Методология: Применение направленного псионического импульса низкой интенсивности, нацеленного на гиппокамп Объекта-Альфа. Ошейник деактивирован.

Результат: Неудача. Псионический импульс, даже при минимальной мощности, оказался слишком “тупым” инструментом. Он не стер конкретное воспоминание. Он повредил всю краткосрочную память Объекта-Альфа. Крыса забыла не только про боль, но и про то, где находится еда и вода. Бегает по вольеру, не реагируя на стимулы. Эксперимент провален. Объект утилизирован».

Слово «утилизирован» было написано тем же ровным почерком, что и «гиппокамп». Сайлас, стоявший за спиной Новы и читавший через ее плечо, непроизвольно сжал кулаки.

Записи продолжались. Десятки страниц были отведены под протоколы подобных экспериментов. Менялись объекты, менялись параметры. Атта пробовала другие методы: инфразвуковые вибрации, мнемонические растворители, рунические заклинания забвения. Но результат был тот же.

«Эксперимент 017. Объект: Rattus norvegicus, самка, серая. Обозначение: Объект-Ро. Результат: Катастрофическая неудача. Попытка использования резонансной хроно-волны для “отката” нейронных связей привела к неконтролируемому каскадному сбою. Ментальные структуры Объекта-Ро буквально “расплавились”. Объект погиб в конвульсиях в течение 12 секунд. Наблюдался выход плазменной энергии из глазниц. Вольер поврежден. Эксперимент прекращен».

Нова захлопнула книгу. Она больше не могла читать. Она смотрела на свои дрожащие руки – те самые, что когда-то проводили эти ужасные опыты. Та, другая она, стремясь избавиться от боли, без колебаний причиняла невыносимые страдания другим живым существам. Атта стала ученым, для которого цель оправдывала любые средства. Она настолько отстранилась от собственных чувств, что и чужие перестали для нее что-либо значить. Крыс она считала лишь переменными в страшном уравнении побега.

– Я… я была… чудовищем, – прошептала Нова. – Отвратительной и жалкой.

Атта бежала не только от боли, причиненной родителями. Но и от той, которую причиняла сама. И финальный, самый удачный эксперимент она поставила на себе. Стала последней подопытной крысой.

Нова сидела на холодном каменном полу, обхватив колени руками. Книга лежала рядом, закрытая. Нове казалось, что она уже знает всю омерзительную правду. Она почти смирилась с тем, что была безжалостным экспериментатором. Но когда она, собрав последние силы, снова открыла дневник, то поняла, что ее выводы были неверными.

Следующие страницы были написаны двумя почерками. Один – все тот же, убористый. Другой – идентичный по форме букв, но менее строгий, с едва заметным наклоном.

«Эксперимент 034. Провал всех предыдущих методик привел к единственному выводу: невозможно точечно стереть эмоционально заряженное воспоминание у примитивного биологического объекта, не повредив всю его память. Необходим сознательный субъект, способный дать вербальную обратную связь. Создание такого субъекта – следующий этап.

Протокол “Двойник”. Методология: Использование соматического дупликатора на основе квантовой запутанности. Образец ДНК: мой. Результат: Успех. Создана стабильная физическая копия, включая нейронные структуры и весь массив воспоминаний. Обозначение: Атта-2. Первичный контакт установлен. Атта-2 полностью осознает свою природу как копия, созданная для эксперимента. Она согласна на сотрудничество. Она – это я. У нее нет возражений».

Нова читала это и отказывалась понимать. Она смотрела на две колонки записей. Слева – сухие отчеты Атты-1. Справа – полные любопытства и легкой иронии комментарии, написанные рукой Атты-2.

Атта-1: «Начало серии тестов по стиранию памяти. Проба № 1: попытка стереть воспоминание о пролитых чернилах. Результат: Атта-2 сообщила о кратковременной дезориентации, но память осталась нетронутой». Атта-2: «Щекотно. Похоже на удар статическим электричеством по мозгам. Но я все еще помню, как мать орала. Кстати, со стороны это выглядит еще более жалко. Может, попробуешь что-то посильнее?»

Две версии одной и той же личности вели диалог на страницах дневника. Одна – отчаянно пыталась найти способ самоуничтожения. Другая – с каким-то странным, отстраненным любопытством наблюдала за этим процессом, будучи одновременно и подопытной, и вторым исследователем.

Но шли недели, и тон записей Атты-2 начал меняться.

Атта-2: «Сегодня мы читали “Теорию струн”. То есть, я читала, пока ты готовила очередной “стиратель”. Невероятно! Что, если мы сможем применить это на практике? Можно будет путешествовать между вселенными! Столько всего неизведанного! А ты хочешь все это забыть. Странно».

Атта-1: «Твоя тяга к знаниям – это отвлекающий фактор. Она мешает чистоте эксперимента».

Атта-2: «Это не отвлекающий фактор. Это – жажда жизни. Ты ее не чувствуешь, потому что зациклилась на боли. А я… я свободна. Я вижу не только наше ужасное прошлое, но и наше потрясающее будущее. Я хочу жить. Я хочу знать. Я хочу чувствовать».

В какой-то момент записи Атты-1 прервались. А дневник продолжила вести только Атта-2.

«Мы говорили всю ночь. Она наконец-то поняла. Мы обе поняли. Если она сотрет себе память, то убьет не только боль. Она убьет и себя. Ту самую Атту, которая смогла пережить этот ад, которая смогла стать почти архимагом, которая смогла создать меня. Все ее знания, вся ее сила, вся ее стойкость – все это выковано из той самой боли, которую она так ненавидит. Без этих воспоминаний она перестанет быть собой. Она станет… никем. Просто чистым листом с невероятными способностями, но без стержня, без личности. Она убьет самое ценное, что у нее есть, – себя.

И тогда она посмотрела на меня. И я увидела в ее глазах то, чего не видела никогда, – ужас. Ужас от того, что она чуть не совершила. И жалость. Ко мне. Она сказала, что не может меня “утилизировать”. Что я – тоже она. Что я имею право жить. Но две Атты не могут существовать в одном мире. Это вызовет парадокс.

И тогда я предложила выход. Тот самый, который она готовила для себя. Пусть она сотрет память мне. Не всю. Только ту часть, что делает меня ее копией. Пусть она оставит мне знания, умения, но сотрет личность, воспоминания о родителях, о боли, о том, что я – вторая. Пусть она отправит меня куда-нибудь далеко. На край земли. Чтобы я могла начать все с нуля. Не как Атта-2, копия, обреченная на смерть. А как что-то новое. Новая жизнь. Новый человек.

Она плакала. Впервые за много лет. Она согласилась. Это будет ее последний эксперимент. И мой первый шаг. Она подарит мне забвение, а я подарю ей прощение. Она останется здесь, со своей болью и своей силой, но зная, что где-то там, далеко, ее вторая часть, ее сестра, получила шанс на ту жизнь, которой у нее никогда не было. Шанс на тепло. На простоту. На счастье».

Последняя запись была сделана снова двумя почерками.

Атта-1: «Ритуал готов. Прощай, сестра».

Атта-2: «Я не боюсь. Я ничего не буду помнить. Спасибо тебе за жизнь. И прощай… я».

Нова дочитала последнюю строчку, и книга выпала из ее ослабевших рук.

Она – не Атта. Она – даже не копия. Она – побочный продукт. Неудачный эксперимент, который вдруг захотел жить. Вся ее личность, все ее чувства, все, что она познала в «Полярном Нигде», было построено на фундаменте чужой жизни, чужой боли и чужого милосердия. Она была эхом, которому позволили обрести собственный голос.

Она не была настоящей.

Нова прижала ладони к лицу, пытаясь заслониться от этой чудовищной правды. Из ее груди вырвался сдавленный, полный невыносимой муки всхлип. И она заплакала.

Сайлас видел, как плечи названой дочери сотрясаются от рыданий. Он не знал, что было в книге, но чувствовал ту волну вселенского отчаяния, что исходила от Новы. Он осторожно опустился на колени рядом. Но не стал задавать вопросов, просто ждал. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем всхлипывания стихли.

Наконец она опустила руки. Ее лицо было мокрым, опухшим, а глаза – красными и полными такой боли, что у Сайласа защемило сердце. Нова подняла взгляд, и в нем не было ничего, кроме пустоты, выжженной страшным откровением.

И она рассказала.

Ее голос был тихим, почти безжизненным. Она изложила все, что прочла. Про Атту-1 и Атту-2. Про эксперименты. Про жажду жизни и прощание. Про то, что она – лишь побочный продукт, эхо, которому милостиво даровали шанс. С каждым ее словом Сайлас мрачнел, в его душе поднималась волна праведного гнева на настоящую Атту, жестокую эгоистку, которая в поиске избавления от боли сотворила такое.

Закончив, Нова опять уткнулась лицом в колени.

– Я… ненастоящая, – прошептала она в ткань платья. – Я просто… ошибка, которую пожалели.

И в этот момент Сайлас сделал то единственное, что мог, – протянул огромные, сильные руки и обнял Нову, прижал к широкой груди. Он чувствовал, как ее маленькое тело сотрясается от сдерживаемых рыданий. Он гладил ее по волосам, по спине, баюкая, как ребенка.

– Тише, тише, моя хорошая, – его голос был низким, рокочущим, как далекий, успокаивающий гул земли. Он говорил ей прямо в макушку, и слова вибрацией проникали в каждую клеточку ее тела. – Это все неважно, – шептал он. – Слышишь меня? Совершенно неважно.

Она подняла заплаканное лицо.

– Как… неважно?

– А вот так, – он посмотрел ей в глаза с нерушимой уверенностью. – Та, другая… Атта… она может быть настоящей по крови. Но она – прошлое. Она – призрак, запертый в этом холодном склепе. А ты… – он еще крепче прижал ее к себе, – …ты – настоящая. Здесь и сейчас. Ты та, кто помогал мне прибирать «Нигде». Ты та, кто готовил мне кашу. Ты боялась и смеялась. Ты дала мне надежду, когда я ее потерял. Ты держала меня за руку, когда мне было больно. Это были твои чувства. Твои руки. Твоя жизнь. Понимаешь? Все, что было в моем доме, – это была ты. Настоящая. Моя Нова.

Он говорил просто, без всякой магии и философии. От сердца.

– Мне все равно, кто тебя создал и для чего. Мне все равно, чья кровь течет в твоих жилах. Для меня ты – дочь. И ничто этого не изменит. Ты слышишь? Ничто.

Он говорил, и его слова, его тепло, его вера начали проникать сквозь ледяную корку ее отчаяния. Нова слушала, и в ее глазах стояли слезы признательности. Во вселенной был человек, для которого она – не ошибка, не копия, а личность. И этот человек сейчас обнимал ее и называл дочерью.