— Беркут... вот так встреча, — сказал я, гладя его по голове.

К недоуздку по-прежнему был приторочен тот самый чумбур, что я купил для него на Цейлоне. Улыбка сама расползлась по лицу.

— Ну, пойдем, брат. Пройдемся, разомнешься после дальней дороги.

Я вывел жеребца из темного денника на свет. За воротами конюшни Беркут шел рядом, прядал ушами, втягивал незнакомые запахи. Во Владивостоке, видать, следили за ним на совесть: шерсть аж лоснилась. Я отпустил чумбур. Беркут раскатисто заржал, сделал круг вдоль ограды и вернулся ко мне, тыкаясь мордой в плечо.

— Ох и хорош! — раздался сзади голос Макара, лончаковского конюха.

Тем временем над китайским берегом сгустились темные тучи. Ветер крепчал. За сопками прокатился гром, молния рассекла небо, и через пару ударов сердца новый грохот ударил так, что дрогнули стены конюшни.

Беркут насторожил уши, подбежал ко мне, ловя мордой первые тяжелые капли.

— Пойдем, пока нас не накрыло.

Мы едва успели зайти под крышу, как ливень обрушился сплошной стеной.

— Ого, ну и ливануло нынче, — выдохнул Макар.

Я завел Беркута в денник, наскоро обтер пучком сухого сена, проверил овес и бросился к дому.

Станица вымерла в одно мгновение. Ни души на улице. Собаки попрятались по будкам, ставни почти у всех закрыты. Дорога под ногами быстро превращалась в месиво.

Я ввалился в сени, снял промокший чекмень и вошел в горницу. У окна стоял Олег.

— Ну все, Андрюха, — философски протянул брат. — Это, считай, до конца месяца. Теперь лить будет изо дня в день.

Акулина Никитична, перебиравшая что-то в лукошке у печи, перекрестилась:

— Слава тебе, Господи, хорошо хоть грядки поднять успели. А то бы поплыл наш огород, как у Овсянниковой в прошлом годе. Сгнило бы все на корню.

Олег повернулся ко мне и замялся:

— Андрей, тут такое дело... Китайцы-то наши, Лешка со своим молодым, крышу немного не доделали. Как тучи пошли, они, черти, инструмент побросали и убежали.

— Как убежали? Куда?

— К себе, на маньчжурский берег. Сказали, через месяц придут, как дожди отпустят. Мол, в лагере у протоки в такую погоду не выжить, смоет к чертям. А у нас над сенями и краем горницы крыша не доделана.

— Где именно?

— Над клетью, со стороны заднего двора.

— Олег, одевайся.

— Куда? В такой ливень? Мы там на мокрой крыше убьемся.

— Если сейчас не закроем, к утру сени поплывут. А за ними и все остальное.

Мы натянули рабочие чекмени, обвязались веревками и выскочили на задний двор. Пласты кедрового корья лежали под навесом.

— Я лезу наверх! — проорал я сквозь шум дождя. — Веревку к трубе привяжу. Будешь цеплять корье снизу, а я тянуть.

Крыша была скользкая, словно ее салом намазали. Я добрался до трубы, обмотал вокруг нее веревку, завязал на поясе страховочную петлю и свесил конец вниз. Олег, хлюпая в грязи, обвязывал двухметровые пласты. Я втаскивал их наверх, упираясь сапогами в мокрые доски. Потом брат поднялся ко мне, и мы стали укладывать корье внахлест, снизу вверх. Последнюю прореху все же закрыли.

В сени ввалились грязные и промокшие до нитки.

— Господи Иисусе! А ну скидывайте это тряпье. Олег, возьми в печи чугун с горячей водой. Обмоетесь и за стол, — скомандовала Пелагея Александровна, встречая нас с сухой одеждой.

Когда переоделись и уселись за стол, то принялись наворачивать горячий борщ. Рядом хозяйка поставила чашки с чаем.

Ливень не унимался.

Я сидел в сенях, слушал глухой шум дождя и чистил трофейную берданку. Оружие хорошее, но память Добрецова подсказывала, что далеко не лучшее. Вспомнил оставшиеся в импане Лебель и Кропачек, и с досадой вздохнул. Обе винтовки были многозарядные. А тут пока достанешь патрон, пока перезарядишься...

Когда счет идет на доли секунды, расторопность может стоить жизни. Я покрутил винтовку в руках, глянул на цевье, и пришла дельная мысля.

— Олег! — крикнул я. — Пошли в мастерскую. Дело есть.

Я выложил на верстак винтовку и несколько патронов.

— Если снова придется с хунхузами схлестнуться, нужно стрелять быстрее.

— Подсумок поудобнее размести и пользуй.

— Медленно больно. Хочу, чтобы патроны были под рукой. Прямо на винтовке. На цевье, с правой стороны. Целиться мешать не будет, зато руке за новым патроном тянуться удобнее.

Мы нашли старый дырявый сапог, отпластали от голенища кусок крепкой дубленой кожи. Олег размечал и резал, а я орудовал шилом и цыганской иглой с вощеной нитью. Выкроили накладку, нашили петли, каждую вымеряя по гильзе впритык. Уже спустя пару часов я натянул готовую манжету на цевье, стянул ремешки и вставил шесть тяжелых патронов на свои места.

Вскинул винтовку к плечу, дернул затвор, скользнул пальцами по цевью, выхватил патрон. Движение вышло коротким и быстрым.

Олег присвистнул:

— Здорово, Андрюх. Голова! Слушай, а давай и мне такую примастырим?

— Давай. Кожа еще осталась.

Так за работой и пролетел день. Мы сшили второй скорозарядник и подогнали его на винтовку Олега. Успели до темноты, которая при таком ливне накрыла станицу раньше обычного.

Когда крестный зашел в горницу, мы с гордостью показали ему наше изобретение. Степан Анисимович взял мою берданку, покрутил в руках, провел большим пальцем по кожаным петлям с патронами и одобрительно кивнул:

— Толковая приспособа. В бою время экономить должна. Но проверять надо в деле, а по-другому никак.

Он опустился на лавку и кликнул Пелагею Александровну:

— Поля, собери-ка харч в дорогу.

— Куда собрались в такой дождь, Степан Анисимович? — спросил я.

— В Козловскую. Наш посыльный с депешей должен был еще засветло вернуться. Ждали до последнего, но его все нет. Ливень стеной, дороги развезло, а он еще и с телегой туда пошел. Если до ночи не объявится, придется с разъездом идти ему навстречу. Вы с Олегом спать ступайте, а мне еще дождаться вестей надо.

— Я пока не хочу спать, — сказал я, усаживаясь напротив. — Посижу с вами.

Олег, подумав, тоже устроился рядом. Женщины ушли к себе. В курене стало непривычно тихо.

— Степан Анисимович... расскажи мне про батю. Как вы с ним дружили? Он много говорил, но все больше урывками. Может, ты чего добавишь?

Крестный улыбнулся.

— Да чего там рассказывать, Андрей? С малолетства мы с Васькой не разлей вода были. Почитай, как братья росли. Хулиганили шибко. И пороли нас вместе. Помню, начитались мы сказок про гусей-лебедей. И втемяшилось нам, что у бабки Томки, соседки нашей, гусыня не простая. Уж больно жирная была. Решили мы с Васькой ее спереть. Думали, если гусыня и правда из сказки, то полетать на ней сможем.

Он тихо рассмеялся, качая головой.

— Сперли, ага. Только баба Тамара сразу так заголосила, что полстаницы сбежалось. Мы ж малые совсем были, а она нас хворостиной отходила так, что больше недели с Васей на задницу присесть не могли...

Крестный еще хохотал, вспоминая детство в Червленой, когда курень тряхнуло от сильного взрыва. С потолка посыпалась сухая глина, стекла зазвенели.

Я бросился к окну. Сквозь пелену ливня и отсветы молний было видно, что угол нашей бани порядком разворотило.

Оцепенение длилось долю секунды. В свете очередной молнии я увидел над высоким заплотом перекошенную рожу хунхуза.

Не раздумывая, подхватил берданку, толкнул створку окна. Клацнул затвором, прицелился и нажал на спуск.

Голова хунхуза дернулась и исчезла по ту сторону забора.

— Пелагея! Мать! С Татьянкой живо в подполье! — закричал Степан Анисимович, выхватывая из угла свою винтовку.

Женщины и испуганная Татьянка бросились к люку в полу.

Олег уже стоял у соседнего окна. Выстрел. Перезарядка. Еще выстрел, снова перезарядка. Наша наспех сработанная приспособа оказалась сейчас очень кстати.

Крестный выскочил в сени, ногой отворив дверь. Сквозь ливень почти не было видно, что творится в другой части станицы. Но скоро донеслись частые удары набата. За ними крики с разных сторон, выстрелы и еще два взрыва, похожих на наш.

— Прижимают, гады! Со всех сторон жмут! — крикнул вернувшийся Степан Анисимович, перезаряжая оружие. — Олег, Андрей, тащите патроны.

Мы втроем выскочили во двор и отбили от нашего заплота первую волну. Человек десять откатились в темноту к Гнилому Логу. Из кустов со стороны тайги по двору то и дело летели пули, выбивая щепу из бревен дома и забора. Неужели кто-то и на деревья сподобился влезть? Сколько их там, в этой темени, понять было невозможно.

— Кажись, вся станица по куреням в оборону села, — выругался крестный. — Манзы не дают выйти и в один кулак собраться. Решили поодиночке выбить. И погоду какую выбрали, суки!

Сквозь дождь виднелись вспышки выстрелов. Где-то истошно закричала женщина. Похоже, какой-то курень на окраине уже взяли. Крестный рванулся к калитке, хотел выйти на улицу, но по воротам ударили пули. Зажали нас крепко.

И тут меня словно обухом по голове огрело.

Курень Нюрки. Там же Саша и сама Анна Григорьевна. Ружье-то у нее, может, и есть, но что баба одна навоюет? Что с ними станется, если узкоглазые черти до них доберутся?

Голова прояснилась разом. Растерянность и паника испарились. Обострились навыки и чутье Добрецова, которому не раз доводилось выпутываться из заварух и похуже. Мысли закрутились с бешеной скоростью. Меня даже чуть повело. Я оперся рукой о стену, и понимание сложилось четко: нужен дым. Определить позиции врага, найти мертвую зону и идти перебежками под прикрытием.

Я заскочил в дом, достал банку с дымным порохом из сундука и сыпанул в пустую жестяную банку. Туда же набил влажной пакли, тряпья и кусок промасленной ветоши, которой чистил берданку.

— Ты что удумал? — крикнул Степан Анисимович, влетая в дом.

— За Сашей и Нюркой иду. Их спасать надо, пропадут ведь.

— Дурень! — Крестный схватил меня за плечо. — И баб не выведешь, и сам там поляжешь. Смотри, как эти черти взялись. Не ясно, сколько их.

Снаружи раздался выстрел. Это Олег, видать, опять ссадил кого-то с забора.

— Не полягу, Степан Анисимович. Я дымом выход прикрою, чтобы проскочить, но сначала надо понять, откуда они палят.

Я сбросил чекмень, остался в черной рубахе, наспех заправил ее в штаны. Руки измазал печной сажей, прошелся по лицу. Крестный смотрел молча. Видимо понял: Сашку я бросить не смогу. Да и не до ругани сейчас было.

— Я через щель у ворот погляжу. Над забором какой-нибудь папахой на палке помотать надо. Они точно стрелять станут, вот их и срисую.

Крестный вытащил из-за печи старую папаху. На палку надел глиняный горшок, сверху ее нахлобучил и выскочил во двор.

Я, взяв жестянку и берданку, кинулся следом.

— Давай, — крикнул я Олегу. Он уже стоял у калитки с наспех сляпанной «куклой».

Над заплотом поднялась голова в папахе. Тут же грохнул выстрел. Пуля звякнула, прошла вскользь по горшку, вторая разнесла его на черепки. Я успел приметить обе позиции стрелков.

В ту же секунду запалил свою поделку и швырнул за забор. Порох вспыхнул. Густой едкий дым, едва прибиваемый проливным дождем, пополз по земле, накрывая забор, калитку и постепенно просачиваясь на наш баз.

Я перемахнул через угол забора справа от ворот, кувырком перекатился в грязь и пригнувшись прошел сквозь дымное облако в три рывка. Еще два рывка, и добрался до них.

Они лежали в мокрой густой траве, прикрытые кустами смородины. Один торопливо перезаряжал ружье, второй пытался что-то разглядеть в дыму.

Первому я вогнал охотничий нож, подарок дровосеков, аккурат под основание черепа. Тот даже пикнуть не успел. Второй тут же среагировал, но повернуть ствол на меня я ему не дал. Вложив в удар всю массу, сверху вниз пробил ему в висок.

Он на миг потерялся, и этого мне хватило. Я выхватил у него из-за пояса нож и вогнал хунхузу в грудь.

Наступила короткое затишье, и только дождь нарушал. По крайней мере, с этой стороны удалось обезопаситься. Я вернул себе тесак, прихватил нож хунхуза и перебежками рванул к дому Нюрки.

Сюда хунхузы, слава Богу, еще не добрались, но счет шел на минуты. Заметил, как из соседнего куреня двое казаков выводили стариков и детей, уводя их куда-то дальше. Видимо, разбирали соседей по дворам. Далеко не все смогут свои семьи защитить в такой ситуации.

Перемахнув через забор, я рывком добрался до стены дома и постучал в стекло.

— Анна Григорьевна! Это Громов. Откройте.

Через несколько секунд дверь приоткрылась. Из темени на меня смотрели испуганные глаза Анны Григорьевны. За ее плечом стояла Саша с ножом в руке.

— Я это. Громов Андрей, не пугайтесь. Надо идти. Что-то темное, лучше черное накиньте, лица сажей помажьте, как у меня, и ходу. Времени нет, иначе здесь и останемся.

— Тю ты, леший. Напугал как, — выругалась Нюрка. Видок у меня и правда был тот еще.

— Нюра, время. Шевелитесь, если жить хотите, — сказал я уже грубее. Голос мой отказа не предполагал.

Через три минуты из их калитки вышли три тени. Нюрка волокла старенькое ружье и холщовый мешок. Она, по ее словам, еще от мужа осталось, да и патронов у хозяйственной бабы немного имелось.

Мы начали продвигаться огородами к нашему куреню. И тут, выглянув из-за угла очередного забора, я увидел, что с дальней улицы прямо к нам бегут пятеро хунхузов с дао в руках.

— Лежать и не дышать, — шепнул я женщинам. — К забору прижмитесь и головы не подымайте.

Выхватил у Нюрки ружье. А оно, видать, поржавело. Слишком давно не чистили. Я выругался про себя, отбросил бесполезное железо и вытащил нож.

Пятерка приближалась. Я отступил в глухую тень под раскидистым кустом.

Оставалось надеяться на реакцию Добрецова и его умение владеть ножом. В считаные секунды разобрал ситуацию по полочкам. Бить надо по ногам. В темноте, грязи и под таким дождем это может сработать.

Первый поравнялся с моим кустом. Я ушел перекатом ему под ноги и резанул по сухожилию. Маньчжур стал заваливаться в грязь. Короткий колющий в шею. Кувырок в сторону от взмаха дао второго.

В темноте, измазанный сажей и грязью, я был для них черной тенью. Подрезал одного под коленом, следующего по внутренней части бедра, надеясь зацепить артерию. Второй осел, я добил его. Третий успел ударить. Дао просвистел над головой, зацепив край папахи. Я поднырнул ему под руку и вогнал нож под ребра.

Четвертый и пятый дрогнули, попытались отскочить. Один поскользнулся на раскисшей глине и упал на четвереньки шагах в трех от меня. Второй устоял, подхватил товарища за шиворот, и они рванули обратно.

Я вытер нож о штаны убитого и оглянулся. Около десяти хунхузов в этот миг лезли через забор во двор Нюрки.

— Встали и бегом, — негромко сказал я женщинам.

Мы все-таки добежали до Кравцовых, Олег открыл нам. Мы вошли на баз теперь уже бе дыма.

Я огляделся, проверяя двор. Со стороны тайги, на наш забор лезла какая-то тень.

Вскинул винтовку, но, когда уже начал нажимать на спуск, громыхнуло. Молния выхватила из темноты перепачканную физию Ильки.

— Да чтоб тебя... — выдохнул я, опуская берданку.

— На землю все! Головы не поднимать! — скомандовал крестный, потом оглядел нашу перемазанную грязью и кровью компанию. — Живы... Слава Богу. Нюрка, бабка где? Почему вы вдвоем?

— Она ж еще вчера в Хабаровку на «Сунгаче» ушла, на ярмарку, — всхлипнула женщина.

— Добре. А я уж, грешным делом, думал, не уберегли Серафиму. Так, орлы, баб в подполье. Сами во двор. Бой только начинается.

Женщины юркнули в дом, а мы рассыпались вдоль заплота.

— Первая волна прошла, кажись, — хрипло произнес крестный, припадая к щели между бревнами. — Пока отбились. Но они по дворам засели, обложили, кажись, каждый курень. Если б не дождь, станицу уже подожгли бы.

Тут он резко обернулся и уставился на гольда. В суматохе боя не сразу понял, кто именно заскочил с нами.

— Илларион? Ты-то откуда взялся?

С противоположного угла двора грохнул выстрел. Это Олег пальнул, давая засевшим в кустах понять, что с той стороны к дому тоже не подобраться. Звякнула гильза.

— Получайте, твари! — крикнул брат во тьму, перезаряжаясь.

Илька, тяжело дыша, припал спиной к бревнам.

— Дозорные наши вечером в гасян прибежали. Сказали, большая вылазка началась. Мы своих в глубь тайги увели. Я сразу к вам кинулся, да не успел предупредить. Круги тут наматывал, думал, с какой стороны к вашему заплоту пробраться сподручнее.

— Что там творится вообще? — спросил Степан Анисимович, не отрываясь от бойницы.

— Худо дело. Со стороны Козловской подход наглухо закрыли. Часть прямо в станицу зашла, часть на тракте закрепилась. Со стороны берега подкрепление у них еще идет. Сам видел пару плоскодонок причаливших. Я оббежал по тайге, думал со стороны Хабаровки зайти, но там тоже хунхузы цепью стоят. В круговую они взяли Лончаково.

Илька перевел дыхание и продолжил:

— Решил к вам прорываться. Расчистил тут немного, парочку со спины. Думал тихо перемахнуть, а тут Андрей меня встретил.

Снаружи хрустнула ветка. Я вскинул берданку поверх забора и выстрелил на звук. Крик за заплотом сорвался в хрип и умолк. В ответ по бревнам ударил свинцовый град, выбив фонтан щепок прямо над головой Ильки. Олег с другого фланга ответил выстрелом.

— На окраине, что к Хабаровке ближе, полыхает вовсю, — продолжал Илька. — Похоже, там кузницу Архипа спалили.

Снаружи не прекращалась стрельба. Хунхузы пытались нащупать слабое место.

— Так, — Степан Анисимович перезарядил винтовку. — Сейчас перегруппируются и второй волной пойдут. До утра захотят станицу смять окончательно, пока помощь не подоспела.

— Да вот только я не уверен, что отряд быстро поспеет, — сказал я. — Гонцов послать не можем, река точно перекрыта. Добираться не ближний свет, а уж по нашим дорогам в дождь...

Илька шагнул к крестному, пригибаясь.

— Я могу до Козловской попробовать дойти. На звериных тропах меня не выследят.

Степан Анисимович покачал головой.

— Тебе туда тридцать верст топать. По такой грязи в лучшем случае за шесть часов управишься. Потом пока они сотню поднимут, пока до нас дойдут — еще часа три, а то и все пять. Тракт-то дождь уже в кашу превратил.

— Это лучше, чем просто ждать, — ответил гольд. — Хоть понимание будет, что делать.

Крестный вздохнул.

— Добре, Илька. Верно говоришь. А мы тут оборону держать станем. Если не сплошаем, выживем. Дождь нам в помощь. Илларион, да поможет тебе Господь.

— Погоди, Илька, — крикнул я и принес еще одну жестянку, дожидавшуюся меня на крыльце. — Когда брошу, сигай через забор и уходи сразу в сторону тайги. Глаза немного пощипет, и все, потом обмоешься.

Я чиркнул спичкой, прикрывая ее от дождя, подпалил фитиль и швырнул жестянку за забор. Дым смешался с дождем. Илька легкой тенью перемахнул через наш заплот и растворился в ночи.

— Вроде ушел, — сказал Степан Анисимович. — Андрей, держим оборону у заплота. Олег, у тебя там как?

— Нормально, батя, пока. Манзы по кустам лежат, огрызаются редко.

Началась ночная осада. Курень Кравцовых превратился в крепость. Мы менялись возле бойниц, берегли патроны, слушали дождь, выстрелы и чужие шаги. Иногда хунхузы подползали ближе, пробовали перебраться к нам, швыряли камни, чтобы выманить на выстрел. Иногда просто лежали в темноте и ждали. Благо, кажись, запаса жутких бомб у них не было.

Под утро дождь не унялся, только стал мельче и холоднее. Двор накрыла серая хмарь и туман. Пяток хунхузов попытались внаглую зайти к нам на баз.

Три наших ствола рявкнули из-за заплота по очереди, как и сговорились, разбирая цели. Двое, оставшиеся на ногах, рухнули в траву и ползком стали удирать. Одного крестный все-таки зацепил, успев первым перезарядиться, но, кажись, только ранил.

Осада продолжалась. Не было уже такой заполошной стрельбы, как в самом начале, но выстрелы то и дело грохотали в разных краях станицы. В утреннем свете стало понятно, как они расположились. Среди мокрой листвы мелькали лица. Только с нашей стороны, из Гнилого Лога, я насчитал не меньше двух дюжин. Кольцо вокруг станицы эти черти сомкнули плотное.

Один вылез из-за поваленного дерева. В руке у него шипел фитиль. Он размахнулся, чтобы закинуть бомбу к нам. Я плавно нажал на спуск.

Маньчжура развернуло в обратную сторону, и смертельный подарок упал ему же под ноги.

Взрыв разнес мокрые ветки, грязь и куски его тела. На какое-то время желающих лезть на рожон поубавилось.

И тут из тайги выскочил всадник на низкорослой лошадке. Он плотно прижимался к шее скакуна, укрываясь от наших пуль, в правой руке держал винтовку.

— Собака... — процедил я.

— Андрей, в лошадь бей! В лошадь пали! — крикнул крестный.

Степан Анисимович сам выстрелил первым, но мимо. Больно умело петлял этот наездник среди кочек. Следом за ним из кустов посыпали манзы. Они бежали напролом, что-то яростно крича на своем языке, не боясь ни черта, ни Бога, словно приняли что-то для храбрости.

Я уже почти поймал всадника на мушку, как из-за ушей испуганной лошади вынырнуло знакомое лицо.

— Андрей, не стреляй! — заорал он.

— Илька это! — прокричал я крестному. — Бей по манзам!

Пока хунхузы соображали, почему их «соплеменник» несется прямо к казачьим бойницам, мы слаженным залпом положили с пяток нападающих. Остальные залегли в грязь и ползком попятились обратно.

Я бросился к воротам, скинул засов и ушел с линии огня. Илька на взмыленной кобыле залетел во двор. Я вернул створку на место и тут же отскочил от двух пуль, выбивших из нее щепу.

Илька спешился. На затылке у него нелепо болталась длинная черная хунхузская коса.

— Илька! Ну ты дал, — выдохнул я, переводя дух.

— Махнулся, не глядя, с одним в малиннике, — заговорил гольд, пытаясь отдышаться. — Плотно сидят эти собаки. Пришлось одним из них прикинуться. Коней они там, в глубине тайги, держат. Немного, но как-то переправили со своей стороны.

Он закашлялся, сглотнул и продолжил:

— Караульного подрезал, куртку накинул, косу его себе приладил. А как к опушке выскочил, гаркнул им по-китайски: «В атаку, вперед!» Они все и повскакивали, дурни. Одного боялся: что ты меня же первого и снимешь. Все ждал, пока ближе подойду, чтобы голос мой узнал.

К нам подбежал Степан Анисимович.

— Илька, не томи. Что с сотней из Козловской? Будет подмога-то нам?

Гольд поднял на крестного глаза и тяжело выдохнул:

— Нет подмоги, Степан Анисимович. Козловская горит...