Светлая искорка в глазах Саши смахнула с меня всю неловкость. Я улыбнулся ей в ответ, и дальше мы шли молча.

Лес редел, сменяясь подлеском из орешника и колючего шиповника. До выселка Горючкина оставалось всего ничего. Мы заходили от огорода, где покосившийся забор почти вплотную смыкался с тайгой.

У самой ограды из-за досок донеслось глухое рычание. Я остановил Сашу, сам осторожно заглянул во двор сквозь широкую щель.

Вот так сюрприз. Посреди разорённой пасеки, у расколотой колоды, сидел медведь. Не матерый, а крепкий пестун года в полтора-два. Морда от носа до ушей в мёде, к шерсти прилипли труха, травинки и куски сот. Вокруг гудели ошалевшие пчёлы. Зверь жмурился, отмахивался лапой и всё равно лакомился.

Я плавно вскинул берданку и осторожно потянул затвор.

— Не стреляй, Андрей, — едва слышно шепнула Саша. — Это Тишка. Он свой.

— Что за Тишка? Сосед ваш, что ли? — спросил я и опустил винтовку.

— Сосед, — так же тихо ответила она. — В прошлом году повадился к нам на пасеку ходить, колоды драть. Дед сначала хотел его пристрелить, а потом пожалел. Глупый ещё, молодой. Сказал: раз Бог послал дитя тайги, то и обижать его не след.

Она шмыгнула носом и продолжила:

— Дед каждый вечер на лесной поляне, у старого пня, то мёд оставлял, то рыбу с реки. Тишка уговор принял: гостинец забирал, а к нам во двор не совался. Дед верил: раз он надел своим запахом пометил, ни волки, ни другие медведи к нам не сунутся. Думал, вырастет, хозяином тут станет...

Саша замолчала. Медведь громко чихнул, обтёр лапой липкую морду и ещё сильнее размазал мёд по шерсти.

— А вчера дедушки не стало, — сказала она почти беззвучно. — На полянку гостинец никто не отнёс. Вот он, видать, на запах сам и пришёл.

Тишка снова полез в расколотую колоду, а я убрал палец со спуска.

— Давай двор обойдём, Андрей, — Саша осторожно потянула меня за рукав. — Через ворота зайдём, а не здесь полезем.

У ворот я остановился. На примятой траве отпечатались свежие следы конских копыт и колеи от телеги. Развернулись прямо тут и ушли, похоже, в сторону тракта. Стало быть, станичники уже наведались и забрали тело Семёна Петровича.

Я посмотрел на Сашу. Она всё поняла без слов.

Дверь в избу была распахнута настежь. Мы шагнули внутрь. Жильё пасечника делилось на две просторные половины: тёсаные поставцы по углам, широкие лавки вдоль стен, тяжёлый стол посреди горницы.

В красном углу, под выцветшими рушниками, темнели старые иконы. Под ними на полке лежали богослужебные книги в потемневшей коже, с медными застёжками. Налётчики их почему-то не тронули: то ли побоялись чужой веры, то ли не заметили.

Всё остальное хунхузы перевернули вверх дном. Искали припрятанное золото, порох или ещё какое добро. Сундук выпотрошен, дверцы с поставцов сорваны, под ногами хрустели черепки битой посуды.

Александра перешагнула через перевёрнутую прялку и направилась в дальнюю комнату. Я двинулся следом, но остался в дверях.

Саша опустилась на колени у кровати, почти с головой забралась под неё. Скрипнула половица. Через минуту девушка выбралась обратно, сжимая шкатулку с потемневшей защёлкой.

Она села на край кровати, щёлкнула замочком и откинула крышку. На куске поблёкшего бархата лежали два венчальных кольца: массивное серебряное и совсем тонкое золотое. Рядом пожелтевшая фотографическая карточка. Сбоку тускло поблескивал серебряный Георгиевский крест на истрёпанной колодке.

— Батин крест, — тихо сказала Саша, поймав мой взгляд.

Она коснулась награды подушечкой пальца.

— За манзовский бунт, ещё в шестьдесят восьмом году даденный. А кольца их с матушкой. Дед Семён берег их шибко. Говорил, как замуж пойду, отдаст. А оно вон как вышло.

Она бережно закрыла шкатулку и спрятала за пазуху. Встала, отряхнула юбку от гусиного пуха и обвела взглядом разгромленную горницу.

— Только за этим и шла, — вздохнула она. — Сейчас кое-что из одежды заберу, а остальное пусть пока так лежит. Дедушку схороним, вернусь, порядок наведу. Может, и заберу чего. Только телегу надо раздобыть.

Саша принялась собирать вещи в узел.

— Надо заднюю дверь проверить, — сказал я. — Ту, что к ульям выходит.

В сенях Саша пошарила на полке и сняла три тяжёлых замка. Два положила на лавку, третий оставила в руке.

Я отодвинул засов и приоткрыл дверь на задний двор. У расколотой колоды было пусто. Тишка убрался в тайгу.

Александра отдала мне узел с одеждой, опустила засов на место, продела дужку замка в железные проушины и вдавила до щелчка. Забрав с лавки два других замка, мы пошли к выходу. На крыльце она притворила дверь амбарным замком.

Во дворе я помог ей задвинуть в пазы тяжёлую закладную доску. На улицу выбрались через калитку, и Саша заперла последний замок.

Усадьба была запечатана. Разорённое подворье осталось за спиной.

Мы снова углубились в лес, забирая чуть правее, к телеграфной просеке. Там идти легче: деревья вырублены, светлый коридор тянется почти ровной дорогой.

Вскоре впереди послышались голоса, звон инструмента и чей-то петровский загиб. Мы вышли на открытый участок и увидели артель наших, лончаковских казаков. Они чинили оборванную хунхузами линию связи.

Пётр Строганов, жилистый казак, нацепив на сапоги стальные когти-лазы, висел под верхушкой смолистого столба, обхватив его широким кожаным ремнём. Он скручивал концы медной проволоки. На земле двое распутывали бухту, а третий придерживал натянутую жилу длинной деревянной рогатиной.

— Вверх давай! вверх, едрит твою налево! — кричал сверху Пётр. — Тяни ровнее, Митрий, сейчас выскользнет!

— Бог в помощь, казаки! — негромко, чтобы не напугать верхолаза, окликнул я.

Они обернулись. Митрий утёр пот со лба рукавом и кивнул:

— Слава Богу, Андрей. А мы тут, вишь, после ночных гостей порядок наводим.

— Сильно попортили? — кивнул я на свисающие куски провода.

Со столба свесился Строганов:

— Да чтоб у них руки поотсыхали, у иродов! В трёх местах, почитай, жилу перехватили. Да ещё кусок саженей в десять с собой уволокли. Полдня возиться, пока скрутки надёжные сделаем да на изоляторы натянем.

Он прищурился, разглядев мою спутницу.

— О, никак Семёнова внучка с тобой? Здравствуй, Александра. Соболезнуем твоему горю. Почитали мы Семёна Петровича, хороший был старик. Упокой, Господи, его душу.

— Спаси Христос на добром слове, дядь Петь, — тихо ответила Саша.

— Да, дядька Пётр, на выселок к ней ходили, — сказал я. — Бог вам в помощь, казаки. Мы дальше двинем, пока атаман за самовольную прогулку не приложил.

— Бывайте, бывайте! — махнул рукой Строганов. — И береги девку-то, за такой глаз да глаз.

Мы снова нырнули на лесную тропу.

После пасеки и встречи с казаками Саша немного отпустила плечи. Но я постарался ее отвлечь и заговорил о первом, что пришло в голову.

— А знаешь, Саша, — начал я, прокладывая путь через высокий папоротник, — я ведь до Уссури много, где побывал. Сам с Кубани, из станицы Червленой. А ещё в Африке был, в Абиссинии. Форт там стоял, Новая Москва назывался.

— В Африке? — недоверчиво переспросила она. — Это где арапы живут?

— И арапы, и абиссинцы, и кто только не живёт. Жарища там, как в бане, когда на каменку плеснёшь, только круглые сутки и топить не надо. А Красное море совсем не красное. Синее-синее, аж глаза слепит. Люди там другие: высокие, кожа тёмная, зубы белые.

Саша шла следом и молчала, но слушала внимательно.

— А какие пальмы, там высоченные... Наверху вместо веток зелёные перья, а на них орехи висят. Кокосы называются. Здоровенные, почитай с голову ребенка, зеленые они на пальме, но когда высохнут, то становятся волосатые, словно маленькие медвежата.

— Орехи в волосах? — на лице Саши появилась улыбка.

— Ага, правда говорю, мохнатые такие, честное слово. Я первый раз увидал, думал, зверь какой сидит. Покрутил, потряс, а внутри булькает. Рубанул тесаком пополам, а из него сок брызнул, сладковатый и свежий. А внутри мякоть белая, хрустящая.

— Вот бы у нас в тайге такие орехи росли, — вздохнула она.

Я покосился через плечо, увидев, как Саша улыбается.

— Нельзя у нас. Представь: вот идёт твой Тишка по лесу, морду задрал, мёд ищет, а ему сверху такой орех — бабам по кумполу. Он же испугается и из тайги навсегда убежит.

Саша не выдержала и тихо рассмеялась, прикрыв рот ладошкой. Звонко, искренне. И от этого смеха в лесу будто посветлело.

— А потом мы на пароходе шли, — продолжил я, сдерживая улыбку. — «Кострома» называется. Громадина, как полстаницы нашей. Вокруг вода, берегов неделями не видать. Качка такая, что палуба из-под ног уходит, особливо в шторм. Я там в трюме при лошадях состоял.

Я замолчал, перешагивая через ручей.

— А потом? — тихо спросила Саша.

— А потом мы с Илькой к хунхузам в плен попали, когда по Уссури сюда добирались. Но случай подвернулся, и мы дали деру.

Я обернулся. Она смотрела на меня большими карими глазами.

— Спасибо тебе, Андрей, — вдруг сказала Саша.

— Да за что? За кокосы эти?

— За то, что пошёл со мной, и за то, что рассказываешь. Ты прямо как баснописец Крылов, ей-богу. Слушаешь тебя, и будто не здесь, а там, на море этом красном находишься.

Я отвернулся, чувствуя, как горят уши. Крылов, надо же. Хорошо хоть не Пушкин, тогда бы и вовсе язык проглотил.

— Пойдём, Саша, — сказал я. — До Лончаково уже рукой подать.

Вскоре лес поредел, и мы вышли на наезженный тракт к станице.

Когда поравнялись с широким плёсом Уссури, я приметил у самой воды странную парочку. Двое китайцев в синих куртках, с туго заплетёнными косами, тыкали в реку длинными жердями. Похоже, те самые рабочие-отходники, которым атаман разрешил разместиться на постой у старой протоки.

Один опускал шест в воду, делал отметку мокрым пальцем, что-то лопотал напарнику, а тот записывал. Добрецов, давно не проявлявшийся, снова дал знать: дело тут нечистое. Глубина реки нужна не только чтобы рыбу ловить. Но доказательств никаких не было, одни подозрения.

— Погоди-ка, Саша, — сказал я. — Интересно, чего это они тут вымеряют? Неужто брод ищут?

Сделав несколько шагов вниз по каменистому склону, я крикнул:

— Бог в помощь! Чего в воде высматриваете?

Китайцы обернулись. Завидев меня, заулыбались и принялись кланяться.

— Здрася, здрася! — закивал старший. — Мы рыба ловить хотеть. Смотреть, какой глубина есть. Какой сеть вязать, чтоб рыба хорошо шла.

Для убедительности он похлопал себя по животу и изобразил, как тянет тяжёлую сеть из реки.

Я невольно усмехнулся. После кровавой резни с их соплеменниками, вылезшими из Гнилого Лога, эти двое казались безобидными. Но на границе лучше дважды проверить, чем потом локти кусать.

— А, вон оно что, — кивнул я. — Дело стоящее. Ну, бывайте, рыбаки.

Я уже повернулся, чтобы уйти, как китаец радостно засеменил следом по гальке.

— Хорошо, казак! Спасибо! Ты скажи, где твой двор стоит? Мы поймать много, уловом поделимся. Свежий рыба принесём, вкусный!

Я на секунду запнулся. Объяснять пришлым, как найти подворье Кравцовых, было долго, да и не с руки.

— Вы у Лёшки спросите... — сказал я и тут же поправился, вспомнив настоящее имя старшего их артели. — То есть у Ли спросите, где я живу.

— А-а! Ли! — китаец просиял, будто я назвал имя родного брата. — Ли знает. Ли всё знает. Жди рыба, хозяин!

Он ещё раз поклонился и вернулся к напарнику, который снова тыкал шестом в мутную воду Уссури.

— Вот ведь народ, — сказал я, поправляя сбившуюся на плече лямку сидора. — Кругом пальба, хунхузы рыщут, а этим лишь бы сеть правильную связать да рыбы натаскать.

— Они смешные, — отозвалась Саша.

— Смешные, — согласился я. — Только про это место я крестному всё равно скажу. Пусть знает, где они глубину мерили.

Мы двинулись дальше. Впереди из-за поворота показались первые крыши Лончаково.

Доведя Сашу до подворья бабки Серафимы, я передал её с рук на руки Анне Григорьевне. Та встретила нас, всплеснула руками, но лишних вопросов при Саше задавать не стала, только обняла девушку за плечи и увела в дом.

А я направился к крестному, которого застал на крыльце правления.

— Вернулся, — сказал он и окинул меня быстрым взглядом. — Как там дела?

— Спокойно, Степан Анисимович. Подворье заперли. Наши лончаковские телеграфную линию чинят, в трёх местах порублено. Ещё у Уссури видел китайцев-отходников. Глубину мерили, сказали, что сети ставить хотят. Но глянуть бы: странными они мне показались.

— Людей Ли? — крестный прищурился.

— Похоже на то.

— Скажу Огороднику, он казаков отправит проверить. А теперь слушай. Деда Семёна пока в холодном амбаре положили. Он хоть старой веры был, но вроде как наш, станичный. Атаман распорядился схоронить его по-людски. Дуй к Апанасу, он вызвался домовину сколотить. Саня Меренский там уже помогает, и ты подсоби.

Я кивнул и быстрым шагом направился к реке.

В сарае у плотника пахло свежеструганным деревом и дёгтем. Апанас Михалыч склонился над толстыми досками. Саня Меренский, сопя, орудовал пилой.

— Бог в помощь, — сказал я, скидывая чекмень. — Степан Анисимович меня в помощь прислал.

— Добре, Андрей, а то, — заговорил Апанас, сметая стружку с верстака. — Староверы народ строгих правил, им обычная домовина не годится.

— А в чём разница-то, дядька Апанас?

— В гвоздях, паря. Ни единого железного гвоздя в домовине быть не должно.

Плотник взял деревянный колышек и забил его обухом в заранее просверленное отверстие.

— Они мыслят: Христа гвоздями к кресту прибили, железом мучили, а стало быть, человеку с железом в землю ложиться негоже. Только деревянные шипы да клинья дозволяются. Я уж не раз такое делал. Раньше-то кержаков по заимкам много жило. Почитай, Семён Петрович последним в нашей округе оставался.

Работа спорилась. Мы с Саней подгоняли доски, Апанас стягивал их деревянными шипами. На крышке он вырезал старообрядческий погребальный крест. От станичников долетали новости: Акулина Никитична и бабка Серафима вызвались читать Псалтырь, где-то в сундуках раздобыли старую дониконовскую книгу.

Атаман Огородник выделил из станичной кассы денег и нанял китайцев-отходников помочь с могилой. Копали её на холмике примерно в полутора верстах от станицы. Видал я его: там ещё молодая берёзка растёт.

Вечером, когда стемнело, я не выдержал. Ноги сами понесли к подворью бабки Серафимы.

У калитки меня встретила Анна Григорьевна.

— Здравствуй, Андрей. Не спится? — тихо спросила она.

— Как там Александра?

Анна Григорьевна вздохнула.

— Спит. Я её травами напоила, пустырником да мятой. То сидит спокойно, в одну точку смотрит, а потом горюет... Тяжело ей, Андрей. А завтра, на похоронах, и совсем худо может быть. Пережить это надо, что уж тут. Только время лечит, да и то не сразу. По себе то знаю.

— Ты ступай-ка, Андрей, сам отдохни. А утром приходи, вместе поведём её прощаться с дедушкой.

Я кивнул, поблагодарил Анну Григорьевну и пошёл домой.

Заснуть долго не мог. Мысли всё крутились вокруг Саши. Завтра она схоронит деда. А дальше? Родни нет. Изба разграблена. Кто отпустит девку туда жить одну? Может, останется у Анны Григорьевны. Бабка Серафима добрая, Анна заботливая, но всё же чужие люди.

Я ворочался, сбивая валик подушки. Заснул только под утро.

Спозаранку, немного перекусив кашей, я оделся и побежал к Анне Григорьевне.

Они уже собирались выходить. Саша была в чёрном: длинная юбка, тёмная кофта, глухой платок низко надвинут на лоб. В таком одеянии она казалась ещё меньше и стройнее. Анна Григорьевна поддерживала её под руку.

Дорога до полянки, где решили хоронить Сашиного дедушку, тянулась очень уж долго.

Похороны были немноголюдными. Пришли несколько лончаковских старух, Степан Анисимович, кузнец Архип да пара казаков-соседей. Акулина Никитична читала по старой книге. Из церковнославянских слов я понимал дай Бог половину.

Архип и Степан Анисимович подвели под домовину верёвки.

— Тихо, братцы, — шёпотом сказал кузнец. — Пущайте помалу.

Домовина легла в землю без стука, только верёвки скрипнули.

Поминки провели у Анны Григорьевны. В небольшую горницу набилось человек семь. Посидели недолго, скромно. Помянули Семёна Петровича, поблагодарили хозяек и разошлись.

* * *

Проснулся я позже обычного. Никто не поднимал, а молодой организм, видать, сам отмерил положенное. Солнце уже поднялось над Уссури, Степан Анисимович ушёл в правление.

Я вышел на крыльцо. У бани кипела работа. Олег командовал двумя китайцами, которых нанял крестный. Манзы ловко перемещались по стропилам, а братец подавал им снизу широкие пласты коры.

Заметив меня, Олег отложил очередную пластину и расплылся в улыбке:

— Здорово ночевали, братец!

— Слава Богу, Олег, — отозвался я.

— Давай умывайся, снедай да собирайся. Скоро на станичную площадь идти надо. Сегодня на рассвете лошадиный ремонт привезли. Сходим, посмотрим, кому по жребию в этот раз свезёт.

Я быстро ополоснул лицо студёной водой, перекусил оставленным на столе хлебом с молоком и, накинув чекмень, вышел к Олегу. Мы быстрым шагом направились к центру Лончаково.

На площади перед станичным правлением вовсю гудел народ, казаки обсуждали последние новости.

На крыльцо вынесли крепкий дубовый стол. Появился писарь с кипой бумаг и чернильницей, а следом вышел Денис Иванович. Шум на площади стих.

Атаман окинул станичников взглядом, поправил ремень и заговорил громко:

— Здорово, казаки! По нашей заявке наконец-то прибыл лошадиный ремонт. Коней пока сгрузили в станичную конюшню. Бумага о распределении у меня. Вскрывать буду при вас, чтоб без недомолвок и пересудов.

Денис Иванович взял со стола плотный пакет, сломал сургуч, развернул и, прокашлявшись, начал зачитывать:

— Жеребец гнедой, на левом бедре тавро «АКВ» восемьдесят седьмого года. Направляется для нужд пикета для почтовой гоньбы. Кузьмич! — Огородник нашёл глазами старого казака. — Подойди к писарю, распишись. Примешь коня под свой догляд.

Пока Кузьмич, улыбаясь, выводил свою подпись, атаман продолжил:

— Мерин саврасый, рабочий. Тавро на крупе: «АКВ» и сороковой номер по войсковой описи стоит. Отрядить его Медведовским для пахотных работ. Ссуда будет на два года, согласно приговору схода!

Из толпы вышел отец Митьки Медведовского, Павел Никанорович.

— Теперь по жребию, — Огородник взял следующий лист. — Кобыла каурая, под седло, трёхлетка. Тавро тоже амурское, к строевой службе годная. Писарь, тяни ярлык.

Писарь, отвернувшись, достал из деревянного короба свёрнутую бумажку.

— Семья Найденовых! — объявил он.

— Да как же ж, батюшки?! — взвизгнула упитанная вдова Овсянникова Наталья, проталкиваясь к столу. — Опять Найденовым свезло?! Денис Иванович, сколько ж можно ждать? Уже год обещаете хоть какую лошадёнку выделить! Как нам жить-то? По соседям каждый раз клянчить?

По толпе пошёл гул. Кто-то Наталью поддерживал, кто-то призывал к порядку.

Огородник грохнул кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула.

— Цыц, Наталья Александровна! Не на базаре, чай! — рявкнул он. — Думаешь, одной тебе надо? Казаков хватает, а ремонт с Одессы идёт медленно. В первую очередь строевых коней везут, для охраны границы. Вон, сказывают, под Никольск-Уссурийским, в Галенках, уже место приглядывают: государственный конезавод строить будут. А пока потерпеть придётся, и до тебя очередь дойдёт.

Наталья отступила обратно в толпу. Атаман перевёл дух и взял последний лист. Взгляд его пробежал по строчкам, и Огородник вдруг замялся, сдвинув брови.

— Ну и дела... — пробормотал он себе под нос, а затем прочитал громко, на весь сход: — Жеребец вороной, кличка «Беркут». На левой ноге тавро частного одесского завода в виде графской короны, казённых клейм не имеет. Отрядить... Громову Андрею Васильевичу.

Площадь охнула, а я замер, не веря своим ушам.

— Причина, — атаман поднял глаза на меня, — дарственная от Назарова Ивана Сергеевича. Подписи, печати, все по форме имеются.

Я стоял ошарашенный, ведь Иван Сергеевич Назаров — это имя, на которое я в Хабаровку дядьке писал телеграмму.

Вокруг зашумели, кто-то хлопал меня по плечу, поздравляя. Кто-то недовольно заворчал.

— Громов, подойди опосля к правлению, — сказал атаман.

Когда народ стал расходиться, мы со Степаном Анисимовичем поднялись на крыльцо, крестный выглядел задумчивым.

— Андрей, — тихо спросил он, пока Огородник отдавал поручения писарю. — А что это за Назаров Иван Сергеевич такой? Откуда у тебя знакомцы богатые выискались, чтоб коней дарить?

Врать ему не хотелось, но и правду сказать я не мог.

— Да купец один, Степан Анисимович, — быстро нашёлся я. — Мы когда на «Костроме» шли, я у него при лошадях состоял. Ухаживал, кормил, в качку успокаивал. Все в целости пришли, ни одна ног не поломала. Вот он, видать, и расщедрился. Да и Беркута я хорошо знаю, вместе с ним шторм сильный пережили.

К нам повернулся атаман.

— Вот так дарственная, Громов, — усмехнулся Огородник, качая головой. — Коня ты, конечно, по ней отхватил на загляденье. Однако есть одно «но».

— Какое, Денис Иванович? — напрягся я.

— Придётся твоему Беркуту пока в станичной конюшне постоять. Документов-то у тебя нет. Мы тебя в собственники вписать и акт передачи составить не можем. А как придут бумаги, что запросили, тогда сразу коня в твою собственность и переведём.

— А до того?

— А до тех пор будет числиться станичным. Но навещать своего друга, обихаживать его да объезжать тебе никто не запрещает. Беги уж, хозяин.

Я пулей слетел с крыльца и, не разбирая дороги, понёсся к длинной станичной конюшне.

Внутри было темновато, пахло сеном и конским потом. Я шёл вдоль денников. Лошади фыркали, переступали копытами.

Из самого дальнего денника раздалось знакомое короткое ржание, и я бросился туда.

— Беркут!

Я протянул руку, а жеребец, к которому я так привязался, ткнулся мордой мне в ладонь и всхрапнул.

— Вот и свиделись, братец! Вот и свиделись!