Я отступил на шаг, чтобы не смущать девушку. Через пару минут Саша, всхлипывая, уже рассказывала, как всё было.

— Мы с дедушкой из лесу шли... Травы собирали, коренья разные. Только к заплоту подошли, а они из кустов. Мы и калитку закрыть не успели. Дедушка крикнул: «Беги в дом! За ружьём!» А я не успела. Один меня по лицу ударил. Я упала, а дедушку к избе отволокли и на пороге... прямо у меня на глазах зарубили.

Голос у неё сорвался. Илька притянул Сашу к себе.

— Тише, Саша. Тише. Они за деда поплатились. Все четверо больше никому зла не причинят. А Семёна Петровича мы не бросим. Вернёмся, схороним как положено. Слово даю.

Девушка подняла на него заплаканные глаза.

— Илька... мне страшно туда возвращаться. Они дедушку убили. Как мне теперь жить? Я же совсем одна осталась.

Она снова заплакала, уже беззвучно. Я подошёл ближе.

— Александра, послушайте, — негромко сказал я. — Мы идём в Лончаково, и вы пойдёте с нами. В станице вас в беде не оставят. А дедушку вашего станичники заберут и похоронят как положено.

Она вытерла слёзы рукавом и посмотрела на меня так, будто только теперь заметила.

Илька спохватился:

— Саша, это Андрей Громов, мой побратим. Он из Лончаково. Ему можешь верить, как и мне.

Александра робко кивнула.

— Нам идти надо, — сказал Илька, вглядываясь в ночную темень. — Пойдём по телеграфной просеке. Так быстрее выйдем. Через тайгу плутать не станем и выйдем прямиком к твоему куреню, Андрей. Как я тогда.

Мы подошли к кобыле. Я придержал поводья, а Илька шагнул к девушке и подставил сцепленные в замок руки.

— Давай, Саша, подсоблю в седло забраться.

Александра мотнула головой.

— Я сама.

Она ухватилась за луку седла, вставила ногу в стремя и ловко, одним махом, оседлала лошадку. Для девчонки, только что пережившей такое, держалась она крепко. Не истерила, не висла на руках. Только губы подрагивали.

Мы тронулись.

Шли молча. Сквозь сгустившиеся тучи на узкую телеграфную просеку падал редкий лунный свет. Под сапогами хрустел валежник, на кобыле тихо поскрипывали ремни. Лес по обе стороны стоял чёрной стеной.

Илька, шедший впереди, вдруг остановился у телеграфного столба. Столб этот накренился, а с белого фарфорового изолятора свисал оборванный конец проволоки, длинный кусок ее, что должен был к другому столбу идти похоже и вовсе смотали и унесли с собой.

Гольд присел, провёл ладонью по земле, разбирая следы.

— Это ведь линия, что Козловскую с Хабаровкой соединяет? — спросил я.

— Она самая, — ответил Илька. — А дальше связь и на Владивосток уходит.

Он указал на примятую траву и глубокие отпечатки возле столба.

— Гляди, Андрей, те же самые следы, кажись та четверка хунхузов здесь побывала. По всему видать, сперва провод порубили, а после к Горючкину на выселок зашли.

Илька выпрямился и посмотрел мне прямо в глаза.

— Андрей, они связь режут. Чжан Фэн и его люди не просто так суетятся. То объединение, про которое в маньчжурской грамоте писали, может начаться и раньше, чем мы думали.

Я почувствовал, как неприятно кольнуло под ложечкой. Вчера еще казалось, что в Лончаково после недавнего разгрома хунхузских банд стало спокойнее, а теперь оказывается над станицей висит реальная угроза и куда серьезнее, чем прошлое столкновение.

— Ходу, Илька. Надо крестного предупредить.

Мы ускорили шаг.

К нашему забору вышли уже за полночь. Станица спала. Только у нас на крыльце, несмотря на поздний час, стояли Степан Анисимович и Олег.

Илька взял кобылу под уздцы, но во двор заходить пока не стал. Остановился за калиткой вместе с Александрой. Я толкнул створку и шагнул внутрь.

Олег попытался разглядеть, кто остался снаружи. Луна как раз вылезла из-за облаков и высветила девичью фигуру верхом.

Увидав меня, братец тут же оживился:

— Вот так рыбалка у вас вышла! Где вы, Андрюха, такую русалку словили?

— Олег, охолони! — осадил его Степан Анисимович. — Не время балагурить.

Крестный спустился с крыльца.

— Чего стряслось, Андрей? Что за барышня с вами?

— Налёт на выселок Горючкина, Степан Анисимович. Деда Семёна зарубили прямо во дворе. Мы пошли по следу, у реки настигли четверых хунхузов. Побили там же, живых не осталось. А это Александра, внучка Горючкина. Её на тот берег увезти хотели, спеленали знатно.

Крестный резко повернулся к сыну:

— Олег, живо в хату! Буди мать и бабку.

Через пару минут в доме началась суета. На крыльцо вышли Пелагея Александровна с Акулиной Никитичной.

— Поля, матушка, — заговорил Степан Анисимович, — хунхузы пасечника Горючкина зарубили. Внучку его Андрей с Илькой у них из рук вырвали. Вы уж как-нибудь по-своему, по-бабьи, утешьте её. Да решить надо, как с ней быть. Вам-то сподручнее.

Тётка Поля сразу кинулась к Александре, обняла за худенькие плечи и повела в дом.

Пока женщины хлопотали, я подошёл к крестному.

— Степан Анисимович, это ещё не всё. Хунхузы телеграфный провод оборвали. Тот, что на Хабаровку идёт. По следам видно, что это та же четвёрка там была, которую мы на берегу пристрелили.

— От те ж, псы маньчжурские... — процедил он. — К атаману надо. Обождите тут.

Он скрылся в сенях, а я отошёл к Ильке.

— Слушай, — тихо спросил я, сам толком не понимая зачем, — Саша тебе кто? Не зазноба ли, часом?

Гольд удивлённо посмотрел на меня, потом улыбнулся краешком губ.

— Какая зазноба, анда? Невеста у меня Анинэ. Далеко живёт, в гасяне близ Турьего Рога.

Он перевёл взгляд на светящиеся окна куреня.

— А Сашка... Дед Семён с ней к нам в гасян часто хаживал. Торговали, менялись. Мы к ним на выселок заглядывали. С малых лет вместе по тайге бегали, понимаешь? Почти как сестра она мне.

Я вдруг поймал себя на том, что словам побратима обрадовался. И уши у меня отчего-то загорели. Ну или мне так показалось.

«Окстись, Громов. Девчонка единственного деда потеряла, круглой сиротой осталась, а ты о чём думаешь?»

На крыльцо вышли Степан Анисимович и Пелагея Александровна.

— Значит так, — сказала тётка Поля. — Девочка страху натерпелась, ей покой нужен. Никитишна уже травки успокоительные заваривает. Только куда мы её на постой определим? Не на лавку же у печи. К братьям в комнату негоже, девка взрослая. А больше и некуда, Стёпушка.

Она задумалась на миг.

— Сведём-ка мы её к Нюрке с бабой Серафимой. Курень у них просторный. С бабами девке в таком деле проще будет.

Степан Анисимович, уже стоявший у калитки, кивнул:

— Дело говоришь, Поля. Так и сделайте. А ты, Олег, займись кобылой Сашки. Я к атаману.

Крестный скрылся в темноте. Мы с тёткой Полей, Александрой и Илькой пошли по улице спящей станицы. На стук в калитку из дома, немного ворча, вышла Анна Григорьевна. Переговоры взяла на себя Пелагея Александровна.

Выслушав её, Анна прижала руки к щекам, потом молча шагнула к Александре. Сняла с себя вязаную шаль, накинула девушке на плечи и повела в сени.

— Всё, ступайте с Богом, — сказала она. — Мы тут сами управимся. Поздно уже.

Дверь за ними плотно притворилась. Мы направились домой. Илька остановился и глянул в тёмную полосу тайги за станицей.

— Я в гасян пойду, Андрей. Неспокойно на сердце.

— Погодь, брат. Я с тобой.

Илька покачал головой.

— Нет, анда. Ты тут нужнее. Тётка Пелагея, спасибо за кров да хлеб.

Он повернулся и тихо растворился в ночи.

Мы с Пелагеей Александровной проходили мимо станичной площади. Там уже горели несколько факелов. У крыльца правления стоял конный разъезд из трёх казаков. Атаман Огородник что-то втолковывал старшему, передавая пакет с бумагами.

— В Хабаровку, братцы! Гоните во всю прыть, дело важное! — услышал я голос атамана.

Всадники сорвались с места и сразу перешли в намёт. На площадь по одному и небольшими группами подтягивались вооружённые казаки, что называется, в полной боевой.

Скрипнула дверь правления. На крыльце появился Степан Анисимович. Увидев нас в свете факелов, он подошёл быстрым шагом.

— Ну что, Поля, как Александра? Приняла Нюрка сироту?

— Приняла, Степан. Как же не принять, когда горе такое.

— Вот и славно. Дай Бог здоровья Анне. Андрей, как придёте, достаньте винтовки. С Олегом организуйте дозор у заплота нашего. Шут их знает, чего от этих манз ожидать. Ставни в курене тоже закройте. От греха подальше.

Пелагея Александровна испуганно охнула и вцепилась пальцами в рукав мужа.

— Стёпа... Господи помилуй, да что ж это делается? Беды ждать?

Крестный сразу переменился в лице. Накрыл её дрожащие пальцы своей ладонью.

— Полно тебе, Пелагея. Ничего страшного не случилось. Сама знаешь, где живём. Граница рядом, потому обычное дело, не впервой. Но подготовиться надо. Целее будем.

Он говорил спокойно и уверенно:

— Вишь, хунхузы на выселке лютовать вздумали. Мы по уставу обязаны караулы усилить да дозоры выставить. Никто к нам в станицу не сунется. А коли и вздумает, укорот дадим, не сомневайся. Было уже. Идите домой, всё хорошо будет. А мы тут сами решим.

Домой мы вернулись быстро. Ставни закрыли наглухо, как велел крестный. Женщин отправили в горницу, а сами с Олегом достали оружие и устроились у заплота, как и в прошлый раз. На деревья сегодня не полезли. Дежурили по очереди: один вглядывался в темноту леса, другой дремал рядом, на принесённой охапке сена.

Ночь выдалась длинная. Но, слава Богу, обошлось.

Утром пришёл Степан Анисимович. Крестный устало опустился на чурбак у крыльца, закурил, потом напился колодезной воды из ковша, который тут же подал ему Олег.

— Значит так, орлы. Из Хабаровки вестей пока нет. Что со связью в Козловской, тоже непонятно. Гонцов с депешей отправили, у начальства сотню на усиление запросили. Как там связь с Платоно-Александровской, пока неясно. Наши разъезды к полудню должны из Козловской вернуться, может, чего поведают.

Он затянулся и посмотрел на меня.

— Андрей, при таком положении дел атаман дал добро на ношение оружия всем станичникам. Но только до прихода усиления. Сейчас все, кто способен ружьё держать, должны быть начеку. Так что берданку свою можешь носить открыто.

Потом перевёл взгляд на сына.

— Олег, тебя тоже касается. Из дома без ружья даже не вздумай выходить. Понял?

Олег только кивнуть успел, как в калитку настойчиво постучали.

Я открыл и увидел Анну Григорьевну и Сашу.

Девушка сильно переменилась за ночь. Волосы прибраны, на голове чёрный платок. Лицо бледное, глаза красные от слёз, но спина прямая.

— Здорово ночевали, Степан Анисимович, — поздоровалась Анна Григорьевна, проходя во двор. — Надобно бы Александре помочь.

— Слава Богу, Нюра. Какое там ночевали, с такими-то делами. А помощь, конечно, будет, — он повёл подбородком в сторону дороги. — Казаки уже с утра с телегой вышли на выселок к Горючкину. К полудню привезут Семёна.

Крестный помолчал, затянулся ещё раз и с сожалением добавил:

— Да уж, обеднеет станица без его мёда. Сколько раз говорил ему, чтобы в Лончаково перебирался. У Филарета даже прошение просил на разрешение к переезду. Так ведь тот ни в какую. Упертый дед у тебя был, Сашенька, царствие ему небесное.

Он перекрестился.

— Пасеку нашу, кстати, он мне и сладил. Да науке обучал два года. Ну да ты и сама помнишь. А теперь внучка Семёна сиротой осталась. Нюра, тебе не в тягость будет пока Сашку приютить? Мы с харчами поможем.

— Окстись, Степан. Забыл, как я своего Петра два года назад оплакивала? Знаю, каково это. А тут девка совсем молодая, одна осталась. У меня поживет. Как слезы выльет, там и решим, что дальше делать станем, одну поди не бросим в беде.

Александра, теребя край черного платка, робко спросила:

— Извините, Степан Анисимович... Я там подслушала, что дедушку сегодня привезут. У меня на выселке вещи остались памятные. От батюшки моего да от мамы. Сходить бы... А то растащат ведь всё варнаки какие. Или того хуже...

Дальше Саша не смогла продолжить. Слёзы снова подступили к глазам.

Степан Анисимович нахмурился.

— Саша, сама понимаешь, сейчас лишний раз в тайгу соваться всё равно что смерти искать. Не ровен час, маньчжуры и сюда нагрянуть могут. Не пущу я тебя, девонька.

— Степан Анисимович, дозвольте я с Сашей схожу? — сказал я раньше, чем успел толком подумать. — Мы Илькиными тайными тропами пройдём, прямо до избы. Берданка у меня теперь есть. Патроны тоже. Пойдём тихо, ни одна собака нас не учует.

Крестный чуть повернулся ко мне, оказавшись спиной к женщинам. Посмотрел прямо в глаза, спрятал в усах лёгкую улыбку и едва заметно подмигнул. Потом мигом сделался серьёзным и обернулся к Саше.

— Ну... добро. Только по таёжным тропам, которые Илька Андрею показал. Александра, слушай Андрея беспрекословно. И до вечера обернитесь. Неспокойно сейчас.

Он помолчал, подбирая слова.

— И ещё, Саша... Дед твой, Семён Петрович, так ведь в старой вере и остался?

— Да, Степан Анисимович, — тихо ответила она, опустив глаза.

— Ну... ты ж понимаешь, положим мы его на холмике недалеко от станицы, ты это место знаешь. Тут уж не обессудь.

— Понимаю, Степан Анисимович, — едва слышно прошептала Александра.

— Вот и ладно, — вмешалась Анна Григорьевна. — Ты, Андрей, собирайся пока. А мы пойдём, я Сашке одежду для леса справлю. Как будешь готов, заходи за ней на мой баз.

Женщины скрылись за калиткой. Я только бросился в дом собирать походную сумку, как в ворота снова забарабанили.

— Да чтоб вас всех! — в сердцах ругнулся крестный, который только-только хотел прилечь хоть на часок. — Кого там ещё нелёгкая принесла?

Олег распахнул калитку. На пороге топтались двое китайцев: Ли, которого в станице звали Лёшкой, и с ним ещё совсем молодой. Как звать, я не знал. Лёшка, кланяясь, быстро залопотал, просясь на работу.

Гнев Степана Анисимовича как рукой сняло.

— А, работники? Это хорошо, что пришли. Олег, проведи их к бане. Пусть крышу посмотрят, да в конюшне за навоз возьмутся.

Он подождал, пока они отойдут, и повернулся ко мне.

— Андрей, Богом прошу, не вляпайся никуда. Атаман строго-настрого приказал с полудня из станицы никого не выпускать. Но девке и правда лучше забрать ценные вещи, а то и след их простынет... В общем, береги себя и ее, и чтобы одна нога здесь, другая тоже здесь.

— Благодарствую, крестный, мы налегке быстро обернемся.

Я закинул за плечо берданку, проверил патроны в подсумке, прихватил сидор с припасами на один день и двинул к дому Анны Григорьевны. Сердце отчего-то стучало чаще обычного. То ли от предстоящей дороги, то ли от того, что идти мы будем вдвоем с Сашей.

У Анны Григорьевны я дождался Александру, и мы выскользнули огородами к лесу. Шли тайгой, тропами, которые когда-то показывал Илька.

Сначала молчали. Под сапогами хрустел сухой валежник, в кронах шумел ветер. Молчание давило, и я, чтобы хоть как-то его разорвать, кашлянул.

— Саша... А дед твой неужто так и не думал от старой веры отказаться? Крестный сказывал, что с отцом Филаретом о нём договаривался.

Сказал и тут же мысленно обругал себя. Господи, ну что за дурень. Деда её вчера зарубили, ещё земле не предали, а я с такими расспросами лезу.

Но Александра не рассердилась. Она шла рядом, глядя под ноги. Потом заговорила тихо, будто продолжая давний спор сама с собой.

— Дед Семен не то, что сам отказаться не хотел, так он, Андрей, до последнего дня и меня к старой вере привести пытался. А я не могла никак. Матушка моя, перед тем как Богу душу отдать, накрепко мне наказала: «Память отца своего, Сашенька, не предавай».

Она остановилась, аккуратно перешагнула через поваленную осину и продолжила, глядя куда-то сквозь стволы деревьев:

— Матушка ведь сама из староверок была. Дед её так с детства и воспитал. А как пришли на Уссури забайкальские казаки станицы рубить, она батюшку моего там и заприметила. Красивый он был, молодой, из первых переселенцев в Казакевичевой. Любовь у них приключилась большая. Дед Семён, как прознал, что дочь к никонианцу уходить собралась, лютовал страшно. Отрёкся от неё, проклял и на порог больше не пускал. Никогда не пускал.

Саша поправила сползший платок.

— Ушла матушка к отцу в Казакевичеву, обвенчалась в храме, всё как положено. Потом меня родила. Только недолго счастье её длилось. Когда мне третий год шёл, хунхузы совсем обнаглели. Из Маньчжурии тогда целыми бандами переходили по всей границе: посты жгли, людей резали, в полон угоняли. Батюшка мой строевым казаком был. Его сотня в верховьях реки китайскую фанзу-крепость брала. Там он и погиб, домой так и не воротился.

Она замолчала, словно снова увидела перед собой то, чего сама помнить не могла, но слышала, наверное, сотню раз.

— Матушка меня одна тянула, сколько сил хватало. Станичники, конечно, помогали, но тяжко было без хозяина в доме. Шибко она по батюшке тосковала, а к семи моим годам хворать начала. Чахотка её свалила. Из отцовской родни в Казакевичевой никого в живых не осталось, податься было не к кому. Поняла матушка, что до зимы не дотянет, взяла меня за руку и пешком на пасеку к своему отцу пошла.

Саша сглотнула.

— Дед как увидел её исхудавшую, слабую, не устоял. Сказал тогда: «Бог един, дочка. А то, как мы крест на себя кладём, двумя перстами аль тремя, за то уже на Большом Суде перед Ним Самим ответим». Принял он нас. Матушка ещё полгода в его избушке помучилась. Угасала на руках у деда и умерла.

Она прошла между двумя низенькими пушистыми пихтами.

— С тех пор мы с ним вдвоём на выселке и куковали. Он в своём углу по старым книгам молился, я в своём, по матушкиному наставлению. Чашки у нас разные были, ложки разные, чтобы посуду не пачкать. А жили справно. Любил он меня, Андрей... А теперь и его хунхузы извели.

Она замолчала, склонив голову, но шаг не сбавила.

У меня внутри как-то сжалось. Я смотрел на ее тонкий профиль, на выбившуюся из-под платка прядь волос, и видел перед собой красивую девушку. Даже сейчас, заплаканная, бледная, с горем в глазах. Судьбы-то у нас с ней очень похожи, оба мы, горя хлебнуть уже успели.

Хотелось найти нужные слова. Обнять ее, сказать, что она больше не одна, что я ее защищу от всех бед.

Но язык не поворачивался, я словно в ступор впал. Раньше и девушки-то у меня не было. Выходит, встань сейчас передо мной враг, я не спасую, и то уже проверено неоднократно. А вот как утешить девчонку, и не знаю совершенно. Во рту отчего-то пересохло. Мысли спутались. Нужно было сказать хоть что-то правильное, ободряющее, но ничего толкового в голову не лезло.

Я набрал в грудь воздуха, повернулся к ней и выдал, выдыхая:

— А у меня... тигр есть.

Александра замерла. Подняла на меня покрасневшие от слёз глаза и непонимающе хлопнула ресницами.

— Что?

Господи, как же мне захотелось провалиться сквозь землю прямо здесь. Девчонка душу мне наизнанку вывернула, рассказала про гибель всей семьи, а я ей: «Тигр есть». Вот не дурень ли? Дурень, первостатейный.

Я почувствовал, как мое лицо вспыхнуло и покраснели уши. Открыл рот, чтобы сказать, что сморозил глупость, но Александра, глядя на мою пунцовую физиономию, вдруг шмыгнула носом.

Уголки ее губ дрогнули и сквозь слезы пробилась едва заметная, живая улыбка.

— Смешной ты, Андрюша, — сказала она, — Спасибо тебе.