Я так и застыл, не сводя глаз с конверта.

Степан Анисимович еще раз окинул стол взглядом.

— Тю, Поля... Ты из-за старого письма Василия все это удумала, что ли? Ничего не пойму. Чего празднуем-то?

Пелагея Александровна только улыбнулась, подошла к столу и протянула конверт крестному.

— Степа, ты открой письмо да прочти, да вспомни какой нынче день.

Крестный бережно взял конверт, достал пожелтевший лист, прищурился, вглядываясь в выцветшие чернила, и начал читать вслух:

— «Здравствуй, дорогой будущий кум Степан! Радость великая в наши дома пришла. Сын у меня народился, пятого июня сего года... Жду тебя на крестины...»

Степан Анисимович осекся. Поднял глаза на меня, снова посмотрел в письмо и вдруг хлопнул себя ладонью по лбу.

— Да что ж ты! Как это я... — Он шагнул ко мне, широко разведя руки. — Как же я мог забыть! Андрей, принимай поздравления!

Я стоял, оглушенный простой мыслью. Пятое июня, мне ведь сегодня исполнилось Восемнадцать лет. За навалившимися испытаниями, которые с февраля месяца шли за мной по пятам иногда обгоняя, иногда чуть приотстав, и совсем и забыл об этом дне.

— Честно признаться, что и вовсе как-то потерял счет времени, особливо в тайге, — сказал крестный, крепко обнимая меня за плечи. — Ой как хорошо, что Поля у меня есть, голова!

Пелагея Александровна и Никитишна рассмеялись.

Степан Анисимович протянул мне старое письмо отца.

— Держи, Андрей, твое оно теперь. Память от отца.

Я взял письмо, на сухой бумаге желтого цвета чернила уже потускнели, н почесть все же еще можно было.

— Можно я ненадолго? — спросил я, глядя на домашних.

— Ступай, сынок, ступай, — понимающе кивнула Никитишна.

Я вышел в сени, сел на лавку возле небольшого окна.

«Здравствуй, брат Степан! Полевые работы мы успели провести вовремя, слава Богу. Теперь до сенокоса да сбора урожая главная забота у нас мальца выходить. Дед Игнат не нарадуется, мать с Катериной квохчут над люлькой как наседки, все живы-здоровы...»

Дальше батя писал про жизнь Червленой, станичные новости, общих знакомых. А потом снова возвращался ко мне.

«Нарекли сына Андреем. Гляжу на него и верю, что вырастет из него добрый казак. Да нам с Катериной подмога на старости лет. А как Андрей подрастет, хочу его на учебу отправить в Екатеринодар. Хочу, чтобы он в люди выбился, может и офицером станет, сам знаешь как нам грамотных офицеров из своих не хватает. Обнимаю тебя, брат Степан. Понимаю, что на крестины ты скорее всего не поспеешь, но все же ждать буду!»

Я опустил письмо на колени.

Офицером...

Батя начал мечтать об этом, когда я только в первый раз в жизни открыл глаза. Верил в меня с первого дня. Писал о том своему побратиму и надеялся, что их дружба свяжет и меня с этой семьей. Так оно и вышло, хоть и такой ценой.

Я глубоко вдохнул и тыльной стороной ладони вытер щеку.

В тот же миг со двора грянула гармонь. Знакомые голоса дружно подхватили залихватскую песню, даже наш пес подвывал им из конуры.

Я свернул письмо, убрал за пазуху и толкнул дверь.

Во дворе полукругом стояла моя ватага. Сашка Меренский растягивал меха гармоники, Прохор Мельников держал именинный пирог, а Илюха Бортеньев прижимал к боку холщовый мешок. Все нарядные, в чистых рубахах, и когда только успели?

— Здорово вечеряли, именинник! — нараспев крикнул Прохор, выступая вперед.

— Братцы... А вы-то как прознали?

Сашка Меренский хохотнул, подбоченившись:

— А ты что же, Андрей, думал такой день от нас утаить? Не выйдет!

— Да не именины это, братцы, ведь они еще не скоро. Сегодня день, когда я просто на свет появился. У нас на Кубани его и не празднуют толком никогда.

— Ну, то в вашем медвежьем углу, — хохотнул Прохор. — А у нас каждый день в радость, лишь бы повод добрый был. Пелагея Александровна еще до того, как мы в тайгу ушли наказывала, чтобы сегодня в праздничном к вам прибыть. Мы слово сдержали, так что хватит нас во дворе держать, давай приглашай в дом!

Пока мы смеялись и хлопали друг друга по плечам, скрипнула калитка. Во двор шагнул Илька, в руках он держал резной туесок.

— Так ты тоже все знал и смолчал?

Илька ухмыльнулся:

— Анда, у меня уговор был с Пелагеей Александровной. Слово держать надо.

— Дай Бог здоровья вам, братцы. Благодарствую, — я обвел парней взглядом и улыбнулся. — Ну чего во дворе топтаться? Проходите в дом, а я мигом.

Парни гурьбой повалили в горницы. Мы со Степаном Анисимовичем и Олегом задержались у колодца, смывая дорожную пыль. В сенях переоделись в чистые рубахи, заранее приготовленные Пелагеей Александровной.

Когда вошли в горницу, все гости уже расселись по лавкам. Акулина Никитишна ставила в центр стола большое блюдо с запеченной рыбой, которую принес Илька, а Пелагея Александровна расставляла чарки.

Степан Анисимович прошел в красный угол, под самые иконы, махнул рукой, и тальянка стихла. Мы все поднялись с лавок, крестный перекрестился, прочитал молитву и обернулся к нам:

— Ну что, казаки! За сына моего крестного. С Богом!

Чарки зазвенели, по телу разлилось тепло, прогоняя остатки усталости.

Стол, стараниями Пелагеи Александровны и Никитишны, был накрыт богато. Румяные круглики с капустой и мясом, соленые грузди со сметаной, запеченное мясо, квашеная капуста и, конечно, большое блюдо с рыбой в центре.

Рядом крутилась маленькая Татьянка. Наряженная в светлое платьице, она звонко смеялась, таскала со стола пироги, то и дело забиралась ко мне на колени.

Степан Анисимович взялся за плетеную сулею с наливкой. Дойдя до Сашки Меренского, вдруг остановил руку.

— Погоди-ка, Меренский. А тебе-то чарку не рано ли?

Сашка насупился и покосился на пустую стопку.

— Дядь Степ... Так ведь месяц всего остался. Да и повод какой...

За столом грохнул смех, и крестный выдержал паузу и все-таки плеснул ему наливки.

— Ладно уж. Праздник особый, делаю исключение. Но чтоб меру знал, ежели опозоришься, то батя с тебя шкуру спустит.

— Не извольте сомневаться! — просиял Сашка.

Когда сняли первую пробу, парни переглянулись. Прохор Мельников поднялся из-за стола и достал холщовый мешок, что держал во дворе Илюха Бортеньев.

— Мы тут, Андрей, долго думали, чем тебя порадовать. — Он чуть замялся, — в общем это от нас от всех: от меня, Сани и Илюхи… В общем, держи, и владей.

Он вытащил из мешка и протянул мне добротную нагайку. Туго сплетенную из черной кожи. Деревянная рукоять была искусно оплетена и украшена резьбой, видно сразу, что работа мастера.

— Братцы... — я провел пальцами по тугому плетению. — Уважили, век помнить буду.

Следом поднялся Илька и придвинул ко мне туесок, открыл крышку. Внутри, на слое сухого мха, лежала широкая защитная крага на предплечье. Толстая кожа, лицевая сторона вся покрыта теснёнными гольдскими узорами. Для стрельбы из лука вещь нужная, это я сразу понял, улыбнувшись. Шнуруешь ее на левую руку, и тетива при спуске не хлещет по предплечью, не сдирает кожу.

— Анда, это тебе от меня.

— Анда? — переспросил Сашка Меренский. — Это что за слово мудреное?

— Побратим, Саня, — ответил я. — Мы с Илькой у хунхузов в плену, когда думали, что живыми не выйдем, друг друга братьями назвали. А давеча его дед, шаман Пасса, обряд провел по их обычаю. Ладони надрезал, кровь смешал. Перед его родом, перед их духами мы теперь братья.

Над столом повисла тишина. Парни переглядывались, осмысливая услышанное.

Степан Анисимович отложил ложку, вытер усы рушником.

— Чужой обычай хулить не стану, — наконец произнес крестный. — Раз гольды тебя приняли и братом назвали, значит честь большую оказали, это уважать надо. Только ты казак православный, крест носишь. А коли вы и впрямь побратимами стали, то одного гольдского обряда мало.

Он перевел взгляд на Ильку, тот лишь пожал плечами.

— Послушай, Илларион. Парни наши станичные сызмальства знают, что такое крестовые братья, а тебе я растолкую. Раз уж я крестный Андрея, а отец его, Василий, мне побратимом был, то я за вас крестовым отцом встану. Завтра на заре выйдем на сопку, чтоб далеко видать было. Встанете на колени, как солнце краем покажется, поменяетесь крестами, землю поцелуете и «Отче наш» прочтете. Потом руки друг другу на плечи положите и трижды поцелуетесь.

Степан Анисимович помолчал и продолжил уже тише:

— Побратим у нас иной раз ближе родни. Коли одному лихо, второй рядом встать должен. И про дом его помнить, и про семью, и про детей, если нужда прижмет. А после обряда в часовню ступайте, перед Спасителем крест целуйте. Как приедет батюшка, первыми на исповедь и к Причастию идите. Ибо на Страшном суде вместе стоять будете и за грехи друг друга ответ держать тоже вместе.

Илька внимательно выслушал крестного.

— За честь сочту по кресту братом стать. — похлопал он меня по спине.

— Вот и добре, — кивнул Степан Анисимович. Но вдруг нахмурился, вглядываясь в распахнутый ворот рубахи парня. — Только вот что, Илька... А ты крещеный ли? Что-то креста на тебе не видно. Какой же тогда обряд?

Илька ничуть не смутился.

— Крещеный, Степан Анисимович. Я хоть и гольд по крови, но еще Морозов.

Он потянулся к шее, снял кожаный амулет, распустил тесемки и раскрыл. На грубой коже, тускло поблескивая в свете лампы, лежал медный крестик.

Степан Анисимович одобрительно кивнул.

— Ну слава Богу, что православный! — Крестный хлопнул ладонью по столу. — А теперь … Меренский, чего меха сушишь? Давай нашу, заводи!

Сашка растянул тальянку, и застолье потекло своим чередом.

Гости разошлись глубоко затемно, навеселе, но все в меру. Илька остался ночевать на лавке у печи.

А под утро, еще до того, как станица проснулась, мы втроем поднялись на невысокую сопку у реки.

Когда солнце первым огненным краем коснулось горизонта, мы с Илькой опустились на колени в траву, мокрую от росы. Я снял с шеи свой крест и протянул ему. Он так же молча достал из амулета свой и передал мне. Мы поцеловали землю, прочитали «Отче наш», положили руки друг другу на плечи и троекратно поцеловались.

— Ну вот и с Богом, — тихо сказал стоявший позади Степан Анисимович. — Теперь вы и по кресту братья, запомните этот день.

Вернувшись в станицу, мы, как и наказывал крестный, направились в часовню. Батюшки в нашей глуши не было. Мы помолились , приложились к образу Георгия Победоносца и закрепили наше с Илькой побратимство теперь и перед Богом.

Уже дома крестный распределил дела:

— Ну, духовное дело сладили, пора и за мирские дела браться. Перекусите да к делам. Ты, Андрей, со мной в правление пойдешь. Олег, запрягай подводу и дуй на площадь.

Илька обратился к нему:

— Как солнце на убыль пойдет, хочу с Андреем на рыбалку сходить.

— Дело хорошее, — одобрил Степан Анисимович.

— Андрей, одолжи мне свой лук, — попросил гольд. — Чего без дела сидеть? Схожу в тайгу поблизости, пока вы своими хлопотами заняты.

Я вынес ему из сеней лук и колчан со стрелами.

Вскоре мы со Степаном Анисимовичем зашагали к правлению для важного дела. Я про него не забывал, но как-то зазорно было напоминать и клянчить, сами небось не дети малые.

После боя с хунхузами мне полагался приварок, законная доля из трофеев. У атамана все руки не доходили подсчитать добро да наделить казаков, но вчера он сам передал крестному, чтобы мы являлись поутру. Заодно сегодня станичникам распределяли заготовленное дубильное корье и добытую дичь.

У здания правления толпился народ. Огородник что-то втолковывал писарю на крыльце, но, заприметив нас, окликнул:

— Степан! Давай сюда с Андреем, заходите, вовремя поспели.

Мы поднялись на крыльцо и вошли в прохладные сени.

— Здорово ночевали, Денис Иванович!

— Слава Богу, Степан, слава Богу. — Огородник улыбнулся, пожал крестному руку.

Атаман оправил чекмень и оперся ладонями о столешницу, где пристроился писарь со шнуровой книгой.

— Ну что. Тряпки да ремни хунхузские вам за ненадобностью. Хлам там один. А вот это... — Он обернулся, взял прислоненную к стене берданку и протянул мне. — Думаю, тебе, Андрей, в самый раз будет. По такому поводу, который вчера у вас приключился. Наслышан о празднике, поздравляю. Ну и в бою ты ее заслужил.

Он вложил винтовку мне в руки, а следом подал холщевый мешочек.

— И патронов с десяток, держи.

Крестный похлопал меня по плечу.

— Но пока документы не придут, давай-ка пусть она пока дома полежит. Помнишь слова окружного атамана.

— Да как тут забудешь, Степан Анисимович, — вздохнул я.

Что тут спорить, винтовка моя по праву, но до получения документов на руки придется подождать, разве что в крайнем случае, как например при нападении хунхузов, никто и слова сказать не решит против.

Пока мы решали дела в правлении к нему на подводе подъехал Олег. Анисимович получил от атамана распределительную бумагу и направился к общественным амбарам. На нашу долю выписали десять пудов сухого корья, три здоровых шмата изюбра, да еще хариуса.

Управившись с погрузкой, мы двинулись к дому.

Когда перетаскали все по своим местам, со стороны леса показался Илька. Отсутствовал он недолго, чуть больше часа, но возвращался не с пустыми руками. На поясе у него висела тушка тетерева.

— Это вам, Пелагея Александровна, в благодарность за кров, — протянул он дичь вышедшей на крыльцо хозяйке.

Ближе к вечеру стали собираться на реку.

— Вы чем промышлять надумали? — поинтересовался крестный, раскуривая гольдскую трубку на крыльце. — Снасти какие нужны?

— Не надо, Степан Анисимович, — отозвался Илька, поправляя пояс. — У меня долбленка в камышах припрятана. И снасти свои тоже имеются: острога, морды из тальника, леса с крючками, управимся.

Вышли, когда солнце еще было довольно высоко. Надо было успеть на место засветло, до темноты. А туда идти примерно часа два. Илька повел меня в сторону тракта на Хабаровку, в той стороне мне бывать еще не доводилось.

Рыбалка выдалась на славу, хоть и без долгих посиделок с удочкой на берегу. Илькина долбленка, легкая и верткая, бесшумно скользила по заросшей протоке. Гольд ловко управлялся острогой, словно та была продолжением его руки. Морды тоже порадовали. До полной темноты мы успели натягать с десяток крупных серебристых сигов, трех омулей да всякой мелочевки.

Закинув мешки с рыбой за плечи, двинулись обратно в станицу. Вечерний воздух над протоками был наполнен ароматом цветущей черемухи.

Вдруг Илька, шедший впереди, обернулся:

— Андрей, тут такое дело... Раз уж мы в этой стороне, давай-ка зайдем на выселок к Семену Петровичу Горючкину, тут отвернуть с полверсты всего.

— А кто это такой?

— Старовер, пасечник, — пояснил гольд. — Единственный, кто в округе бархатовый мед с пробкового дерева собирает. Сменяем на пару хвостов. И воск мне нужен, в гасян на свечи, да нити вощить.

— Ну, раз дело такое, то пошли.

Мы свернули с тропы и углубились в густой ельник. Вскоре меж деревьев показался двор, огороженный высоким забором.

Но едва подошли ближе, сразу стало понятно, что тут происходит что-то нехорошее. Калитка была распахнута настежь, одна петля сорвана.

Мы осторожно шагнули во двор и замерли.

Пчелиные колоды разбиты, мед из сот местами вытекал прямо из них. Огляделись и на пороге избы увидели старика в косоворотке;

Седая борода залита кровью, на груди рубленые раны.

Илька подбежал к нему, но по всему было видать, что уже ничем помочь не сможем.

— Мертв, кровь еще не свернулась, недавно это случилось, — глухо сказал он.

Гольд вскочил и стал кружить по двору, вглядываясь в истоптанную землю.

— Налет был, Андрюха, кобылу его увели. И скарб похоже выносили, и… — замер он, — Сашку увели.

— Сашку?

Илька не смотрел на меня, вглядываясь в следы.

— Нам надо успеть, если на ту сторону уволокут, то все, пропадет Сашка.

— Хватай за плечи, — коротко бросил я, скидывая мешок с рыбой и подхватывая убитого за ноги. — В сени пока занесем. Не бросать же зверью на растерзание. И ходу.

След груженой кобылы вперемешку со следами ног читался легко.

— Четверо их, — на ходу выдохнул Илька. — К реке спешат.

Шум воды мы услышали минут через пятнадцать.

— Илька, к земле, дальше на брюхе.

Мы поползли меж кустов тальника, стараясь передвигаться бесшумно. С края обрыва открылся вид на галечную косу.

У самой воды покачивалась длинная плоскодонка. Двое маньчжур в синих куртках торопливо сгружали в нее узлы с вынесенным добром пасечника. Чуть поодаль, переступая копытами, стояла кобыла Горючкина. Около нее суетились еще двое, один держал под уздцы, а второй таскал тюки и мешки к лодке. А поперек седла был перекинут человек, обернутый какой-то дерюгой.

— Мои те, что у кобылы, — шепнул я Ильке. — Твои у лодки. Бьем на счет три.

Илька кивнул. Достал из подсумка несколько патронов и разложил на траве рядом с собой.

Я вытащил из колчана стрелы, воткнул их перед собой в землю и приподнялся на колено. Шагов сорок. Выдох и тетива пошла к уху, лук чутка скрипнул от напряжения. Взгляд зацепился за спину хунхуза, державшего кобылу под уздцы.

— Три! — выдохнул Илька.

Выстрел берданки и хлопок тетивы слились в один звук. Стрела с треском вошла маньчжуру промеж лопаток, тот начал оседать на прибрежную гальку. В ту же секунду один из хунхузов у плоскодонки рухнул лицом в воду, настигнутый пулей побратима.

Илька рванул затвор на себя, выкинул пустую гильзу. Рука машинально выхватила с травы новый патрон, загнала его в патронник, и гольд с лязгом дослал затвор вперед.

Второй у кобылы успел только и повернуться. Моя следующая стрела пробила ему грудину, и бандит повалился навзничь.

Последний хунхуз бросился к лодке, пытаясь столкнуть ее на глубину. Снова грохнула берданка. Пуля перебила бандиту ногу. Тот покатился по камням, воя от боли. Илька не стал тратить третий патрон. Спрыгнул с яра, выхватил тяжелый тесак и в два прыжка оказался рядом с подранком. Короткий взмах, и его вой оборвался.

Бой занял от силы секунд десять.

Я сбежал по склону следом, держа лук наготове. Кобыла испуганно всхрапнула и попятилась от трупов.

— Тпру, милая, стой, — я перехватил поводья и погладил лошадь по шее.

Илька торопливо резал веревки, стягивавшие пленника. Я помог снять Сашку с седла на землю, тот отчаянно мычал и извивался.

— Тихо, Сашка, тихо, свои! — приговаривал Илька, вспарывая плотную ткань.

Я потянул за край тряпки, разматывая ее с головы парнишки.

Тряпка спала, и я отшатнулся, едва не выронив лук.

Это был не мальчишка.

Из-под дерюги вырвалась копна густых растрепанных темных волос. Молодая и очень красивая девушка, с огромными карими глазами, полными слез. Во рту у нее был кляп, на щеке багровела ссадина.

Илька перерезал путы на ее руках и осторожно вытащил тряпку изо рта.

Она всхлипнула и, не сказав ни слова, с отчаянным плачем бросилась гольду на шею. Илька замер, неловко обняв ее в ответ.

— Так это... — выдавил я, переводя ошарашенный взгляд с хрупких девичьих плеч на Ильку. — Это что же... Это вот это вот — Сашка?! Александра?!