Я вошел в зал ровно в десять утра.

Все уже сидели за столом — больше тридцати человек, боссы плюс несколько консильери, которых они привезли с собой. Когда дверь открылась, разговоры стихли сами собой, без команды. А до этого они наверняка говорили, обсуждали, что я им скажу. Точно так же, как и мы обсуждали дела Маранцано совсем недавно. Это был хороший знак — боссы были готовы слушать меня, и они меня уважали.

А стол, за которым они сидели, был большим и круглым. Вчера я велел Родригесу найти именно такой — достаточно большой и обязательно круглый. Это был мой знак для всех. Может быть, я слишком много внимания обращал на невербальные знаки, но я собирался ясно объяснить им это.

А тут все было интересно, потому что за столом сидели люди, которые привыкли, что кто-то сидит во главе. И сами они сидели во главе стола, когда собирали свои Семьи. Сейчас было иначе, и я заметил, что им это было непривычно.

А еще я сознательно поступил иначе, чем Маранцано. Он опаздывал на свои встречи, и так давал понять, что он — главный, и все должны ждать, когда он появится. Я же пришел вовремя, потому что хотел показать им, что я — такой же как они. Что мы все равны.

Я не хотел играть в те же игры, что Маранцано, но при этом уверенно вел свою. Надеялся, что уверенно, по крайней мере мне хотелось верить именно в это. Потому что все, кто собрался тут — это акулы, самые настоящие акулы. Ну а я… Бизнесмен с бандитским прошлым из двадцать первого века, пусть и в теле одного из самых отъявленных бандитов этого времени. Но в общем-то я делал то же самое, что делал он, лишь немного ускоряя некоторые события, проворачивая их иначе. Пока что все шло хорошо, а я надеялся, что так оно и будет дальше.

Я, не торопясь, прошел к столу. И сел на свободное место — к счастью оно оказалось не со стороны двери. Справа сидел Костелло — и похоже именно он занял мне место. Слева — Торрио, а рядом с ним — Капоне. Остальные тоже были здесь.

Я подождал еще минуту, пока все посмотрят на меня, после чего заговорил.

— Я благодарю всех за то, что вы приехали, — сказал я. Вообще я говорил иначе, чем Лучано, тот матерился постоянно, а я вполне культурно и вежливо общался, манерой из своего времени, разве что вставляя итальянские слова периодически. — Особенно тех, кому пришлось проделать долгий путь. Я понимаю, что Куба — не самое удобное место для встречи. И покидать дела, Семьи и оставлять все — тоже неудобно. Но я не собираюсь тратить ваше время зря, и мы будем говорить о делах.

Никто не перебил, и это было хорошо. Тогда можно продолжать.

— Сперва я хочу сказать кое-что про этот стол, — я положил руку на столешницу, даже погладил ее немного. — Как вы заметили, он круглый. И это не случайность, потому что за круглым столом нет места во главе, а значит и нет места для того, кто сидит выше остальных. Это значит, что каждый из вас здесь равен другому. Я равен вам, вы равны мне. Так было задумано, и так должно быть устроено то, о чем мы сегодня будем говорить. О новом порядке.

Я поймал на себе взгляды всех людей. Ну да, Маранцано тоже говорил о новом порядке. Вот теперь и пришло время пройтись по Сэлу и объяснить, в чем именно он был не прав.

— Не так давно у нас был босс всех боссов — Массерия. Он требовал большую долю и требовал почтения. И вы знаете, чем это для него закончилось, все это видели, и я тоже. Маранцано тоже хотел стать боссом всех боссов, он тоже потребовал долю и вообще вообразил себя Цезарем. И это тоже кончилось для него плохо. Оба раза это была война, которую мне удалось закончить с большим трудом. А война — это плохо для бизнеса, потому что мы теряем ресурсы, теряем людей и привлекаем лишнее внимание.

Народ закивал, особенно те, кому пришлось участвовать в этих войнах. Остальные же продолжали сидеть и сверлить меня взглядами. Но никто не перебивал, парни вообще ничего не говорили.

— Система, в которой один человек стоит над всеми, порождает только войны, — продолжил я. — Потому что всегда найдется человек, который захочет сидеть во главе стола. Он начнет войну. Погибнут люди, и мы потеряем деньги, — я сделал паузу, а потом сказал. — Мне это не нужно и, думаю, вам тоже.

— Что ты предлагаешь? — спросил Каролло — босс Нового Орлеана.

— Я предлагаю организовать Комиссию, — ответил я. — Постоянный орган, в который войдут боссы всех Семей Америки. Без наших друзей со старой Родины — им делать тут нечего, это наша территория, хотя я только за, чтобы мы наводили с ними мосты и вели общие дела. Все решения будут приниматься голосованием, и у каждой Семьи будет один голос. Если между Семьями возникает спор — мы выносим вопрос на Комиссию и решаем его вместе. Мы больше не стреляем, не режем и не взрываем. Мы говорим.

Забавно с учетом того, что нескольких боссов, которые сидели за столом в прошлый раз, именно что взорвали, застрелили или зарезали по моему приказу. А одного так вообще я лично.

— И кто возглавит эту Комиссию? — спросил Антинори ровным голосом. Но было в его тоне что-то, что показывало, что он собирается возражать. Фрондер нашелся в совете, ничего не скажешь. А что он заявит, когда я подниму вопрос о запрете наркотиков? И ведь меня поддержат — очень многие боссы будут голосовать за то, что я скажу.

— Председатель, — сказал я. — И это будет выборная должность. Председателем должен быть человек, которого все уважают, и которому все доверяют, — я повернулся к Торрио и сказал. — Я предлагаю Джонни. Он достаточно мудр, а еще отошел от дел, и у него нет причин тянуть одеяло на себя. Ты согласен?

Торрио чуть приподнял голову — мы уже обсуждали это по телефону. Но одно дело — просто обсуждение, а другое дело — когда я выполняю обещание.

А Торрио был одним из немногих людей в этом зале, которого уважали все, и который при этом никого не боялся. Он добровольно отошел от дел — это само по себе говорило о многом. Люди, которые уходят добровольно — это особая категория. Для нашего дела он подходил как никто.

— А чем председатель будет отличаться от босса всех боссов? — спросил Антинори.

— Будет решать разногласия между нами, — сказал я. — В случае, если голосоваших будет равное количество — у него будет свой голос.

Торрио встал, посмотрел на зал и просто проговорил:

— Я согласен. Если вы мне доверяете, конечно.

— Тогда я прошу поднять руку тех, кто поддерживает его кандидатуру.

И поднял руку первым. И сразу же за мной, рывком — Капоне. Торрио был для него как отец. Следом — нью-йоркские боссы, это тоже было определено заранее. Я пересчитал — двадцать одна из двадцати шести Семей. Воздержался Антинори, Каролло и еще трое парней, но их Семьи были слишком мелкими. Я поймал взгляд Магаддино — с ним было обговорено, он голосует так же, как и я, а мы оставляем ему жизнь. Бруни передал мне это, он ведь должен был отработать его лично.

— Джентльмены, — сказал я. — Вы видите за нашим столом новое лицо. Гаспаро, встань, пожалуйста, покажись людям.

Д’Амико поднялся, осмотрелся по сторонам. Ему явно было неловко. Это в Ньюарке он был королем, а здесь практически каждый был если не равен, то превосходил его в могуществе. Хотя он неплохо поднялся в последнее время на бизнесе, который мы вели вместе.

— Хочу представить вам Гаспаро Д’Амико. Он из Ньюарка, и он наш человек, и я считаю, что его Семья заслужила место за этим столом. Предлагаю принять Ньюарк в Организацию официально.

Гаспаро посмотрел на меня. Вот он — момент, который я ему обещал еще давно, когда мы только начинали. И что немаловажно — это будет еще один мой человек за этим столом. Если бы не я, то его здесь попросту не было бы.

Все уставились на него. Д’Амико даже как-то коротко поклонился. Вслух никто не возражал.

— Голосуем, — сказал Торрио.

Проголосовали, приняли. Торрио поднялся, сделал несколько шагов к Д’Амико, обнял его и расцеловал по сицилийской традиции. Остальные тоже поднялись, сделали то же самое. Когда я подошел к Гаспаро, он шепнул мне на ухо:

— Спасибо, Чарли. Я запомню, что ты для меня сделал.

— Помни, — кивнул я.

Скоро мы расселись обратно. Потом встал Буккола. Я посмотрел на него, и он только кивнул в ответ. Понятно, значит они с Морелли все-таки договорились. И это тоже хорошо — я же обещал ему помочь объединить всю Новую Англию под его властью. И вот, получилось, помог. Всего лишь одним разговором.

— У нас тоже есть объявление, — проговорил он. — Фрэнк.

Морелли тоже поднялся, осмотрел остальных, и сказал:

— Наши Семьи объединяются. Бостон и Провиденс становятся одной Семьей. Боссом будет Филиппо. Я — консильери.

Вот как. Договорились, значит, да еще и на моих условиях. Это хорошо. Это очень хорошо.

Несколько человек переглянулись. Никто возражать не стал, это было их дело и их решение. Оно никого не касалось напрямую.

— Комиссия принимает к сведению, — как-то даже торжественно сказал Торрио. Похоже, влился в роль.

Буккола сел, Морелли тоже. Ну, теперь они одна Семья, и у них один голос на двоих.

— Хорошо, — сказал я. — Переходим к правилам. Джентльмены, как бы я ни относился к Маранцано, он был во многом прав — мы едины благодаря старым традициям. И это то, что отличает нас от обычных уличных банд, то, что делает Организацию Организацией. Поэтому в Семью могут вступить только итальянцы. Но я предлагаю отказаться от того, чтобы они были чистокровными. Достаточно того, чтобы человек был итальянцем по отцу, ведь именно кровь отца определяет то, кем вырастет сын. Но он должен быть сыном белой женщины — никаких негров или мексиканцев в Организации быть не должно. Выставляю на голосование.

Проголосовали, на этот раз «за» были семнадцать из двадцати шести. Ну, в общем-то, я понимаю, многие тут были женаты на неитальянках. Костелло, например, у него жена была еврейкой. Правда, у них там с детьми как-то не очень получалось, они кучу лет вместе, а до сих пор никого нет.

Да и у меня ведь, если родится сын когда-нибудь, он будет наполовину русским. Да, я не хотел бы, чтобы он занимался грязными делами, но в будущем у моей Семьи будет достаточно чистого бизнеса для того, чтобы поставить его управлять им. А принять его в Организацию надо — хотя бы для статуса.

— И еще кое-что, — сказал я. — Маранцано собирал долю. Мы все понимаем, что ему в общем-то не нужны были деньги, ему требовалось чинопочитание и признание его величия. Никто из нас лично больше никогда не будет принимать долю от другого босса. Потому что мы все равны. Но на нужды Комиссии могут понадобиться деньги. Поэтому я предлагаю установить налог в пять процентов. Деньги пойдут нашему председателю, и он будет распоряжаться ими. На случай, если придется вытащить кого-нибудь из тюрьмы, оплатить адвокатов или возникнут еще какие-нибудь непредвиденные обстоятельства.

— Кто согласен? — спросил Торрио.

На этот раз «за» проголосовали все, кроме Антинори — он, похоже, специально решил не поддержать ни единого моего предложения. Остальные же понимали, что пять процентов — это не двадцать, которые требовал Маранцано. А еще их наверняка порадовало, что деньги пойдут не кому-то конкретному, а на общие нужды. Если честно, эту тему я своровал у наших же воров — у них ведь был общак, они держали его специально. Не знаю, было ли что-то подобное у итальянской мафии, но идея ложилась на мои реформы неплохо.

— Еще кое-что, — сказал я. — Все решения, которые принимаются Комиссией — обязательны к исполнению. Мы принимаем их вместе, даже если не единогласно, то мнением большинства. Тому, кто нарушит решение Комиссии, будет вынесено предупреждение. Тот, кто продолжит упорствовать, окажется вне закона. И будет убит.

Люди понимали все, что я говорю. Наверное, некоторые из них понимали, что я, по сути, захватывал власть, потому что большинство все равно будет на моей стороне. Но номинально я ничего не делал в этой ситуации. Не знаю, снимет ли это с меня мишень, но то, что она будет бледнее, чем если бы я стал боссом всех боссов — это точно.

Потом мы продолжили обсуждать структуру. О том, как формируется голосование, как выносить споры на рассмотрение. Большинство внимательно слушали, некоторые задавали вопросы. Торрио иногда добавлял что-то от себя — мы заранее обсудили этот момент, и я пересказал ему свои идеи. Он одобрил.

В общем-то настроение было хорошее у людей, и никто не спорил. И это было хорошо. Но пришел момент говорить о самом главном, о том, ради чего я в общем-то это и затеял. И до последнего откладывал этот разговор, потому что хотел, чтобы люди к этому моменту уже почувствовали всю важность сегодняшней встречи.

— А теперь тема, которая очень сильно меня волнует, — проговорил я. — Наркотики. Маранцано разрешил нам торговать наркотиками.

Зал замолчал. Это интересовало всех. Нет, далеко не все тут торговали наркотиками, потому что кто-то придерживался старых сицилийских традиций. И они меня поддержат, в общем-то. Но некоторые явно будут против. Тот же Антинори.

— Я предлагаю полный запрет, — сказал я и твердо добавил. — Полный запрет на торговлю наркотиками для всех Семей Организации.

Антинори откашлялся, не очень громко, но все услышали и тут же обратили внимание на него.

— Это серьезное предложение, — сказал он. — И я хочу спросить прямо: на каком основании ты это вообще предлагаешь?

— Очень просто, — я улыбнулся. — Наркотики — однозначное зло, которое рано или поздно сведет нас в могилу. И это будет не только мое решение. Вся Комиссия примет его.

— Лаки, — проговорил он, обратившись ко мне по прозвищу. — Я знаю, что ты не торгуешь веществами. И я знаю, что ты полностью запретил это в своей Семье. Но ты хоть представляешь, какие это деньги?

Я улыбнулся. Вот так вот, разговоры о деньгах. Что в первую очередь говорило о том, что мы — бизнесмены. И я думаю, у меня получится сделать все, как надо.

— Понимаю, — кивнул я. — А еще я понимаю кое-что другое. Я понимаю, сколько внимания это привлекает. Федералы смотрят на наркотики иначе, чем на алкоголь. Почему?

— Потому что это политика, — негромко ответил Торрио. — Они думают, что проводят благородный эксперимент. Но все, кто хоть что-то понимают, знают, что следующий президент — а это будет не Гувер — этот запрет отменит.

Сейчас это понимал не только я. Как и то, что следующим президентом будет кто-то другой. Правда, это будет только через два года, я знаю, кто именно им станет, и собираюсь по этому поводу кое-что предпринять в будущем.

— И бизнес рухнет, — кивнул Антинори. — Алкоголь упадет в цене, пусть мы и сможем торговать им легально. В такой ситуации нам надо искать новый источник дохода.

— Джонни уже сказал — запрет алкоголя — это политика, — перебил его я. Невежливо, но и он сам до этого посмел перебить председателя. — И если человека поймают на алкоголе, народ будет в общем-то на его стороне. Можно будет организовать кампанию в прессе, подкупить кого надо. С наркотиками дело другое. Человека, которого поймают на героине, никто оправдывать не станет.

— Деньги — есть деньги, — он даже чуть хлопнул по столу. — Ты предлагаешь нам просто отказаться от дохода.

— Я предлагаю вам отказаться от того, что сведет нас в могилу, — сказал я. — Мы все связаны омертой, обетом молчания. Когда человеку будет грозить срок в тридцать лет за наркоту, он не станет молчать. Он пойдет на все, лишь бы скостить свой срок. А еще — торгуя наркотиками мы травим собственных детей. Кому из вас хотелось бы обнаружить, чтобы ваш собственный сын или дочь — наркоман?

Была такая история у последнего гангстера старой школы, Сонни Франчезе. Его сын оказался наркоманом, не Майкл, известный блогер, а старший сын. И он же в итоге не просто сдал его полиции, но и согласился носить микрофон. Что с ним стало — так никто и не знает, либо исчез в программе защиты свидетелей, либо был убит по приказу собственного отца.

— Я предлагаю отказаться от того, что рано или поздно приведет нас всех в тюрьму. Или на электрический стул.

— Ты боишься, — сказал Антинори с явной насмешкой в голосе. — Боишься федералов.

— Я их уважаю, — ответил я. — Это разные вещи. Не уважать врага — глупость. Вы все знаете, что стало с Массерией. Он не уважал никого. Вы все знаете, что произошло с Маранцано. Он думал только о своем величии, осмелился просить с нас долю.

Несколько человек за столом усмехнулись, Капоне хмыкнул. Ну да, это ведь я убил обоих, и теперь, по сути, я диктую правила.

— Я прошу голосования, — сказал он.

Антинори посмотрел на меня, и в его глазах было понимание, что он проиграет это голосование. Слишком многие тут мне обязаны, и более того, они понимают, что со мной заработают гораздо больше, чем торгуя наркотой. Некоторые верны старым традициям. Так что…

— Голосуем, — сказал Торрио. — Кто за запрет наркотиков?

Руки поднялись. На этот раз не так много — шестнадцать против десяти. Остальные все-таки не хотели терять прибыльный бизнес. Но это все равно большинство, так что хрен они что смогут сделать. А тот кто нарушит… Тот ведь может быть и убит.

— Принято, — сказал Торрио.

— Принято, — повторил я. — Запрет на торговлю наркотиками — это теперь правило Организации. Не рекомендация, не просьба — правило. Любой, кто нарушит его, будет убит. Не важно — солдат он или босс. И это правило — твердое, возможности объясниться и предупреждений не будет. Мы сами приняли это голосованием.

Антинори смотрел в стол. Я глянул на него и понял, что он не собирается следовать этому запрету. Да, ему будет тревожно, но он слишком привык жить старыми понятиями.

А еще он слишком глубоко сидит в этом бизнесе, чтобы выйти из него, даже следуя правилу Организации. Идиот, на самом деле — у тебя под боком Куба, рай на земле, рай для бизнеса. Ну заведи дела там, зарабатывай. А он скинул все это на Санто, а сам торгует дрянью.

Но на самом деле это было даже в моих интересах. Мне нужен был повод помочь Траффиканте, который сидел рядом с ним и откровенно ухмылялся, стать боссом Тампы. И Антинори сам даст мне этот повод. Точнее не мне, а Комиссии.

— На сегодня достаточно, — сказал я. — Мы договорились о главном. Детали обсудим в отдельных разговорах. А сейчас…

Я поднялся, подошел к двери и кивнул Лански и Багси, которые стояли снаружи и следили за тем, чтобы никто не подслушивал. Лански отошел, крикнул, и через несколько секунд в помещение стали входить официанты с закусками, ромом и виски.

Пришло время фуршета. А мне надо походить и послушать, кто и что думает.