Шлезингер работал допоздна, корпел над бумагами в своем офисе, пересчитывал что-то, лично составлял агитационные материалы. Это прекрасно знали все, кто следил за ним последние две недели по приказу Лепке Бухальтера. Глава профсоюза уходил из офиса не раньше девяти, иногда позже, и всегда один: охраны он не держал, считая это буржуазным излишеством. Все признавали, что у него есть принципы.

И это стало хорошим способом подобраться к нему.

Гарри Штраус сидел в машине напротив входа с половины восьмого. На заднем сиденье разместился Эйб Релес, и оба они молчали и смотрели в окно. Оба были сосредоточены и собирались сделать дело. Оба работали на Мейера Лански, как и их нынешний босс — Лепке.

Лепке сказал, что все нужно сделать чисто, никакой стрельбы, так, будто это просто ограбление. Случайный грабитель наткнулся на случайного человека, ударил его ножом, забрал все вещи и сбежал. Труп найдут позже. Конечно, все знающие люди и так поймут, что это заказное убийство, но доказать это будет уже сложно.

В девять пятнадцать свет в окне кабинета Шлезингера погас, и уже через несколько минут он вышел на улицу. Одет мужчина оказался не по погоде, в пальто, мерз наверное, все-таки возраст. Явно по привычке он огляделся, поправил очки, а потом двинулся по тротуару. У него не было ни шофера, ни машины, передвигался он на метро, показывал всем пример.

Штраус подумал, что это и неплохо — работать с теми, у кого есть принципы. Конечно, четкие установки делают жизнь проще и понятнее, но при этом нередко еще и укорачивают ее.

Парни, не торопясь, вышли из машины — возвращаться в нее они все равно не планировали, она засветилась уже, ведь ее видели другие уходящие из здания профсоюза. Парни были в перчатках, а все следы отпечатков до этого затерли — они это знали. Они были профессиональными убийцами на службе у Лански и понимали все нюансы своей профессии до конца.

Они двинулись следом в отдалении, на улице было уже темно, так что заметить их было сложно, тем более, что освещенные фонарями зоны убийцы проходили достаточно быстро.

Через полквартала находился переулок. Шлезингер каждый вечер сворачивал в него, чтобы срезать путь к станции. Они об этом прекрасно знали, и поэтому поставили туда человека, который должен будет задержать главу профсоюза, чтобы сами они успели его догнать и сделать дело.

Шлезингер завернул за угол, и парни ускорились. Через несколько секунд они вошли в переулок, а перед главой профсоюза появился совсем молодой парень, ему едва исполнилось четырнадцать. Но он уже был плотно замешан в их делах, работал курьером, посыльным, и вот теперь ему выпала такая роль.

Парня звали Эйб Левин, но все давным-давно обращались к нему, как к «Красавчику». Он был чем-то неуловимо похож на Багси Сигела, и тот наверняка хотел бы, чтобы ему досталось это прозвище, а не «Бешеный», как его называли за глаза остальные. Но вышло как вышло.

— Дядь, скажи который час, — обратился мальчишка к Шлезингеру.

Тот остановился, запустил руку в карман, достал из него хронометр, посмотрел и ответил:

— Двадцать пять минут десятого. После полудня.

— А мелочи у тебя не будет?

Парни прибавили шаг. Шлезингер развернулся, и тогда Штраус резко сорвался с места, одновременно с этим нажимая на кнопку ножа, который уже держал в руках. Он дважды ударил главу профсоюза в грудь, и тот упал, засипел. Раны были смертельными, и жить ему оставалось не больше минуты — удар у Штрауса был поставлен.

— Ублюдки, — прохрипел глава профсоюза, попытавшись приподняться на локтях. Но у него не получилось.

Парни же принялись за дело. Штраус подобрал с асфальта упавший портфель, наклонился и передал его Релесу. Вытер нож об одежду Шлезингера, убрал в карман, а потом принялся обыскивать его карманы. Тот уже опрокинулся на спину, но все еще дышал.

Вынул бумажник, раскрыл его, убрал в карман купюры — там было чуть больше десяти долларов. Вытащил профсоюзную карточку, которую Шлезингер всегда носил с собой, усмехнулся и отшвырнул в сторону. Потом достал часы — хронометр оказался старым, и почти ничего не стоил. Хотя они и не собирались нести его в ломбард или продавать — выбросят в реку чуть позже. Часы характерные, и Шлезингера наверняка много раз видели с ними.

Шлезингер задергался, потом запахло мочой. А потом вдруг замер и уставился в небо невидящими глазами. Все, готов, умер.

— Пошли, парни, — сказал Штраус, и они двинулись прочь по переулку.

Прошли еще пару кварталов, Гарри передал «Красавчику» его долю — сто пятьдесят долларов, а потом они разошлись в разные стороны. У всех на эту ночь было готово алиби, не самое легальное, но лучше признаться в мелком преступлении вроде участия в азартных играх, чем быть обвиненным в убийстве.

Впрочем, Штраус был уверен, что никого из них никогда не вызовут в полицию. Потому что все было сделано чисто.

Позади остался лежать глава профсоюза. Очки упали с его носа на асфальт и треснули, рубашка на груди пропиталась кровью. Этот неплохой в общем-то человек был мертв. Завтра об этом доложат Лепке, тот в свою очередь сообщит Лански, а Мейер — старшему из всех, Лаки Лучано, который и отдал приказ.

* * *

Той же ночью

В дверь офиса постучали. Дэвид Дубинский, который толком не спал уже вторую неделю, поднялся из-за стола, подошел к двери и спросил:

— Кто?

— Мы от Шлезингера, — ответил голос. — Надо поговорить.

— Мне не о чем с ним разговаривать, — спокойно ответил Дубинский. Они с Шлезингером в действительности были политическими оппонентами, и Дэвид откровенно говоря метил на его место.

— Это важно. Местные бандиты решили влезть в профсоюз. Одному ему не выстоять, он хочет попросить о помощи.

Дэвид хмыкнул, приоткрыл дверь, и в помещение тут же вломилось трое. Один аккуратно оттолкнул его к стене, прижал, зажал рот ладонью в перчатке, стараясь не оставить следов. Тут Лепке приказал им действовать иначе, два ограбления за одну ночь могли навести полицию на след.

Один из еврейских гангстеров тут же запер дверь. Старший среди них — Моше Мендель, вытащил из кармана револьвер и приставил его к шее Дэвида, продолжая удерживать его рот второй рукой.

— Мы сейчас поговорим, — сказал он. — Если будешь кричать — я всажу пулю тебе в голову. И да, потом мы навестим твой дом. Мне кажется, Эмма и Джин будут нам очень рады, как ты считаешь?

Дубинский только кивнул. Он уже понял, что к нему пришли вовсе не от Шлезингера, а как раз те самые парни, которые хотели лезть в профсоюз.

— Иди к столу, — сказал Мендель, отпуская его, но продолжая целиться.

Дубинский прошел к столу и, повинуясь жесту, сел за него. Один из гангстеров взял лист бумаги и карандаш, пододвинул к нему.

— Что это? — спросил Дубинский, посмотрев на Менделя.

— Бумага, — ответил тот. — Тебе нужно написать несколько строк.

— Я не буду ничего писать, — сказал Дэвид.

— Будешь, — спокойно сказал Моше. — Потому что если не напишешь, то мы убьем тебя, а потом поедем в Бронкс к семье. Сделаешь, что мы скажем — они останутся живы, это я тебе обещаю.

Дубинский посмотрел на листок, потом взял карандаш и повертел его между пальцами. И потом спросил:

— Что писать?

— Пиши, что устал. Что профсоюз в руках плохих людей, и что ты не можешь с этим бороться. Что жить больше нет смысла. Расплываться мыслью по бумаге не надо, просто начеркай несколько строк.

— Вы все равно меня убьете, — сказал Дэвид.

— Да, — спокойно кивнул Мендель. — Но тогда семья останется жива.

Дубинский опустил голову, немного посидел так, а потом принялся писать. Медленно, выводя каждую букву, у него был ровный убористый почерк. Мендель проследил за этим, а когда Дэвид поставил точку, взял и прочитал. Кивнул — написанное его явно удовлетворило.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь поднимайся.

— Подождите, — сказал Дубинский, и у него явно перехватило дыхание. — Подождите, пожалуйста.

— Ты помолиться хочешь? — спросил у него один из бандитов наглым голосом. — Ты ведь бывший социалист, а значит атеист. Скажи не так?

— Мы можем договориться, — сказал Дэвид. — Я понял, что вы за люди, ваши товарищи же уже приходили ко мне. Я не хотел с вами работать, но… Я всю жизнь работал для профсоюза, я делал правильное дело.

Мендель смотрел на него со скучающим выражением лица.

— Вы понимаете, что будет без меня с профсоюзом? — спросил Дубинский. — Шлезингер приведет его в пекло. Я сам знаю, что такое социализм, я был социалистом, но…

— Шлезингер уже ничего не сделает, — ответил Мендель. — Поднимайся, я тебе сказал. Вспомни — ты умрешь, но твоя семья будет жить.

Дубинский встал, медленно. Один из гангстеров подошел к окну и открыл его. Ночной воздух ворвался в комнату, и он был достаточно теплым. Пусть и ночь, но все равно еще остыть не успело.

— Иди к окну, — сказал Мендель.

Дубинский посмотрел на него, потом поднялся и двинулся к окну. Сделал шаг, потом еще, а потом вдруг резко развернулся и попытался рвануться прочь. Один из парней поймал его, зажал рот, всего на секунду опередив крик. Второй присоединился. И через несколько секунд они выбросили Дэвида Дубинский, славного парня, который всю жизнь работал на благо трудящихся, в окно.

Внизу раздался сочный шлепок. Мендель аккуратно положил листок на стол, а рядом — карандаш. Потом открыл ящик стола и хмыкнул, увидев там початую бутылку виски. Достал ее, потом бокал, плеснул немного. Еще и окурок остался в пепельнице — совсем хорошо, все как надо.

— Пошли, парни, — сказал он и спрятал револьвер в карман.

Один вдруг остановился и подобрал со стола красивое медное пресс-папье — такое могло бы уйти достаточно дорого.

— Положи, — спокойно сказал Мендель.

— Но…

— Положи.

Тот хмыкнул и положил. Да, поживиться было бы неплохо, тем более, что тут имелся сейф. Но у них был четкий приказ — разобраться и уходить.

Они вышли через черный ход, никого не встретив. Дверь за собой просто захлопнули — благо тут везде английские замки. А оказавшись на улице, сразу отправились к машине, которая стояла в переулке с заведенным двигателем. Сели.

Водитель, не спрашивая ни слова, тут же поехал прочь, не торопясь. Включил фары, только отъехав на пару кварталов, а потом они двинулись домой, в Нижний Ист-Сайд.

Дело было сделано.